— Ты никуда не пойдешь! — рявкнул Баскаков, схватил ее за узкие плечи и стукнул спиной о дверцу шкафа. Но вместо того, чтобы вскрикнуть от страха или боли, женщина улыбнулась, и ее глаза тоже улыбнулись — зло, насмешливо, призывающе. Ему захотелось упасть на колени и умолять ее остаться и одновременно с этим он почувствовал дикое желание убить ее, чтобы эти сводящие с ума глаза потускнели, остекленели, потеряв жизнь и силу, чтобы она уже никуда и никогда не смогла уйти. Если бы Андрей-Схимник сейчас увидел его, он бы не узнал своего вальяжного, надменного босса. — Ты останешься! Ты же знаешь, что ты для меня значишь! Ведьма! Я выполняю все, что ты скажешь! Я даже перенес свой день рождения в тот ресторан, который ты выбрала! Ты знаешь, сколько мне это стоило?! Ты имеешь представление о скандале, который мне из-за этого Инна закатила?! Нет, черт бы тебя подрал, никуда ты не пойдешь! Сейчас ты на нервах, завтра все пройдет… съездим, посмотрим твой магазин — он почти готов. Его сделали в классическом стиле — это просто сказка. Парфенон!
— Хорошо, — сказала она с неожиданной, обезоруживающей покорностью. — Но здесь я пока все равно жить не буду. Ты хотя бы понимаешь, как я испугалась?
— Ну конечно, я понимаю, — Баскаков обнял ее. — Ну, прости, Анечка, прости. Не хочешь здесь оставаться — бога ради. Поживешь пока в моем загородном доме. Ты там ведь еще не была — тебе понравится, он очень красивый и хорошо охраняется, настоящая крепость. Там тебя никто не тронет.
— А что по этому поводу скажет твоя жена?
— Да забудь ты про нее! Ну, как — мир?
— Ладно, — она высвободилась резким движением и отошла к кровати. Сдернула испорченный пиджак и швырнула его на пол, следом полетела юбка. — Но я хочу уехать сейчас же!
— Конечно, конечно, — торопливо сказал Баскаков. — Давай, я помогу тебе собраться.
— Не нужно. Я не буду ничего брать, — извиваясь, она натянула на себя узкое вишневое платье. — Пусть утром кто-нибудь приедет и соберет мои вещи — мне прятать нечего. Идем!
Баскаков взял ее за руку, и они спустились на первый этаж. Пока Анна обувалась и причесывалась, он снял с вешалки ее легкое пальто и спросил:
— Надеюсь, ты не настолько напугана, чтобы не прийти на мой день рождения?
— Конечно нет, — она повернулась, и он надел на нее пальто, запахнул, разгладив воротник. — Такое я не пропущу. Это будет особенный день, — в глубине ее глаз что-то сверкнуло и тут же погасло. — Я приготовила тебе подарок.
— Какой? — с любопытством спросил Баскаков, берясь за ручку двери. Анна дразняще высунула кончик языка.
— Э-э, нет, сударь, этой тайны вы сегодня не получите, иначе какой же это будет сюрприз?!
— Ну приблизительно, — он в который раз удивился тому, с какой легкостью и быстротой меняется ее настроение. Анна была совершенно непредсказуема — иногда это раздражало, даже пугало слегка, но с другой стороны она никак не могла надоесть, приесться, как все хорошо изученное. — Какой-нибудь антиквариат?
— В какой-то степени можно и так сказать — некоторым его составляющим уже несколько веков, — Анна выскользнула на площадку, где молчаливо и терпеливо ждала охрана и обернулась с улыбкой. — Скажу только одно — такого тебе еще никто никогда не дарил.
— Я заинтригован. Поскорей бы десятое.
Ее улыбка стала шире. Обладай Баскаков даром Сканера, он бы смог увидеть под этой улыбкой мертвенный хищный оскал, притаившуюся и истекающую ненавистью и безумным голодом тьму, для которой нет определения в языке людей… но он видел только туго и надежно натянутую на эту тьму улыбку, не вызывавшую никакого беспокойства.
Когда они вышли на улицу, Анна огляделась с едва заметной нервозностью, потом проворно скользнула в услужливо открытую для нее дверцу. Через несколько секунд «блейзер» резко сорвался с места и на угрожающей скорости помчался к трассе. Два человека, сидевшие в «жигуленке», который притулился у торца противоположного дома, проводили его внимательными взглядами.
— Ну, что — доволен?! — с мрачным сочувствием произнес один из них, закуривая. — Эх, Славка, Славка, что ж ты натворил! Зачем ты сам сунулся?! Ведь знал, что я в городе.
Слава повернул к нему бледное лицо с подергивающимися губами. Огонек сигареты вспыхивал и гас в его безжизненных глазах, словно пламя надгробной свечи.
— У тебя еще язык поворачивается со мной разговаривать? — глухо и тяжело спросил он. Слова упали в зыбкую тишину салона как камни, и руки его спутника слегка дрогнули на руле. — Ты ее отравил! Ты разрушил все, что в ней оставалось!