— Приятное место, правда? — вкрадчиво спросила стоявшая перед ней женщина и сделала шаг вперед, приминая остроконечную траву. Голос у нее был красивый, бархатный, но Наташа сразу же его возненавидела. — С природой лучше предаваться тихой радости, нежели горевать, и такие, как ты, устремляются к подобным местам всеми своими чувствами. Правда, я предпочитаю иные пейзажи, но все к удовольствию гостя. Великодушно прости за отсутствие светила — создавать звезды не в моей власти, могу предложить только нежность красок и прозрачность небесного фона.
— Мое имя принадлежит только мне, — Наташа, не поднимаясь, взглянула на нее снизу вверх, — как же называть тебя?
— А меня называть никак не нужно, — женщина засмеялась. — Имена — та же форма, а мне она ни к чему. Я свободно в своем выборе. Вижу, мой нынешний облик тебе не по душе. С кем бы ты предпочла беседовать?
Она развела руки в стороны, и ее тело вместе с одеждой вдруг взбухло, пошло рябью, смешав краски, и податливо, словно жидкий металл, перетекло в новую форму. Это произошло почти мгновенно, и все же Наташа успела заметить, как расплывшееся лицо прорвалось оскалом хищной пасти, как женщина опустилась на четвереньки, и как черное пальто вросло в тело и разлохматилось длинной блестящей шерстью. На месте женщины стоял знакомый угольно-черный волк, распахнув громадную пасть и слепо глядя пурпурными беззрачковыми глазами. Но образ был бледным, лишенным того всесметающего маниакального голода — это был лишь остаток прежнего хищника, лишь унаследованная ею тень.
Все же вскрикнув, Наташа отшатнулась, и волк, истолковав это, как отказ, тут же преобразился в нелепое существо с чешуйчатым змеиным телом и мужской головой, вопросительно уставившейся на нее узкими вертикальными зрачками.
После этого превращения пошли почти безостановочно — нечто, очевидно, решило продемонстрировать ей всю широту своих возможностей. Перед Наташей одно за другим вставали странные и жуткие создания, жестокие пародии на людей и животных, и в то же время изваянные с удивительной гармоничностью, и многих она узнавала, несмотря на то, что чистых, неизмененных человеческих лиц появлялось очень мало. Промелькнула Светочка Матейко, оскалившая в слепой, бессмысленной ярости великолепный набор клыков, которым позавидовал бы любой хищник. Пригнувшись, протягивал вперед клешневидные руки сгорбленный карлик с крошечной головой и светящимися в азарте бусинками глаз, и она узнала Борьку Ковальчука. Нечто, похожее на огромный шар перекати-поля, но живое и пульсирующее, она когда-то вытащила из Элины Нарышкиной-Киреевой, а обнаженная золотоволосая красавица, у которой поверх сливочно-белой кожи подрагивали голубые вены, когда-то была частью ныне покойной жены Баскакова. Однажды среди вихря лиц и звериных морд Наташа увидела знакомые раскосые глаза Андрея Неволина и в ужасе зажмурилась, после чего уже не открывала глаз, ощущая превращения только по захлестывавшим ее чувствам, по движению воздуха и ощущаемым даже с закрытыми глазами стремительными течением и водоворотами цветов. Звуки сменяли друг друга — сырые, хлюпающие, утробные, воющие, хохочущие, жалобные, презрительные, сладострастные, яростные… и с закрытыми глазами слушать их было еще тяжелее. Не выдержав, она крикнула:
— Хватит!
Наступила тишина, нарушаемая только посвистыванием ветра и шипением фонтанной струи. Наташа осторожно открыла глаза и увидела висящую над травой бесформенную массу, по которой бежали радужные всполохи, вспухавшую то рукой, то лохматым звериным боком, то лишенным черт овалом лица. Остатки, которые ей поодиночке демонстрировали до сих пор, теперь вновь стали единым целым, и это было страшнее, чем все, что она видела раньше, и смесь чувств, которой тянуло от этого создания, казалась омерзительной, словно густой трупный запах.
— Чего же ты хочешь? — насмешливо спросили ее откуда-то из середины бесформенного на языке многих цветов. — Чего ты желаешь, любезная, когда теперь тебя почти не осталось?
Радужная масса заволновалась, заструилась и вновь обернулась черноволосой женщиной, но вместо улыбки на ее губах было недоумение.
— Признаться, я считала, что поглотила тебя всю. Где же ты пряталась? Я обыскала все, ты не могла спрятаться.
Она повела рукой, и зеленый пейзаж, фонтан, ветер вдруг исчезли. Они стояли на пересечении бесконечных анфилад, ярко освещенных, на сколько хватало взгляда. Толстые колонны уходили к высокому своду, струясь темно-синим пламенем, и холод каменных плит проникал сквозь подошву легких полуботинок.
— Как ты могла спрятаться здесь?! Ведь теперь везде только я, — женщина беззвучно свела вместе ладони, и лучи анфилад стянулись, как меха гармошки, превратившись в бесчисленные неглубокие ниши в замкнутой круглой стене.
— Какая теперь разница? — Наташа в упор взглянула в недобрые карие глаза, и оттуда на нее полыхнуло яростью.
— Ты посмела управлять моей клеткой! Ты посмела помешать мне убить! Ты посмела лишить меня свободы! Ты ничтожество, жалкий микроб! Но теперь, когда ты себя обнаружила, я превращу тебя в пыль, а потом покину это место! Ты — всего лишь сгусток глупости, горстка подпорченных добродетелей! Все, что в тебе было полезного, я давно забрала! Ты — ничто!
— Да ну? — произнесла Наташа с внезапным цинизмом. — Тогда почему ты еще здесь?
Женщина зашипела и вдруг исчезла. Пол и потолок начали округляться, и зал превратился в замкнутую сферу, и всюду, куда Наташа только не смотрела, теперь было ее собственное, перекошенное от ненависти лицо.
— Твой дар! — закричала сфера, пульсируя и обдавая Наташу злым черным пламенем. — Я не могу использовать его, чтобы выйти отсюда! Почему?!
— Потому что он не твой. Ты составлено из ошметков чужих чувств, пусть даже там есть и мои… но этот дар — он ведь не чувство. Он — нечто совершенно особенное. Он — только мой, и его нельзя забрать силой. Ты можешь использовать его для охоты, потому что мы и раздельны, и едины, но ты не можешь с его помощью освободить себя.
— Тогда я убью тебя! — взвизгнула сфера, и искаженное яростью прекрасное лицо стало расплываться, становясь то птичьим, то мужским, то детским, то вовсе утрачивая черты. — Я остановлю двигатель этой клетки! Я перекрою кислород! Я разрушу ее!
— Тогда мы обе погибнем. И ты все равно ничего не получишь, — Наташа равнодушно пожала плечами. — Без клетки, незащищенное, ты слишком слабо. Ты не протянешь и часа! Пока ты будешь доживать свое время, ты сможешь влиять на людей, но ты не сможешь проникнуть ни в одного из них. И ты не сможешь получить ничего из того, что в них находится. Ты ведь не Дорога.
— Я убью всех, кто сейчас смотрит на тебя!
— Они все равно умрут, — философски заметила Наташа, изо всех сил стараясь, чтобы существо не уловило цвет ее волнения. Она лихорадочно соображала. Существо было много сильнее ее, рядом с ним она была хилым лилипутом. Существо, вне всякого сомнения, было очень проницательно, но оно не было умно, оно думало чувствами, а не рассудком. Тем не менее, когда Неволин пытался перенести подобное в свою картину, он потерпел неудачу. Чудовищную неудачу, убившую его и породившую Дорогу. Но она справилась с Дорогой, потому что она… Нет, стоп, стоп! Так нельзя! Тщеславие, очарование власти не помощники в таком сложном…
Очарование власти сгубило всех, и меня тоже, но оно сгубило и тебя, Дорога!..
Да!
"Мне страшно! — подумала Наташа, глядя на беснующееся и корчащееся вокруг нее лицо, черты которого наползали друг на друга, как змеи. — Господи, как же мне страшно! Оно такое сильное! Оно меня раздавит, проглотит! Я никогда такого не видела! Что же делать, что же делать?!"