— В ближайший?! — Вита усмехнулась. — В этом городе всего два парка. Смотри, вон там под липами несколько скамеек — по-моему, вполне подойдет. И пиво в твоем пакете… наверное, нести его домой совсем не обязательно, а? — она едва заметно поежилась. Наташа впервые за целый день внимательно посмотрела на подругу и встревожилась по-настоящему — лицо Виты было очень бледным, черты стали резкими и острыми, отчего глаза, блестевшие странным нездоровым блеском и напрочь утратившие все оттенки синего, казались огромными, в подглазьях залегли глубокие голубоватые тени, которые не скрывала тщательно наложенная пудра, и даже губы сквозь яркую влажную помаду виделись тонкими, блеклыми и ссохшимися.
— Слушай, да у тебя, по-моему, температура!..
— Комнатная! Давай придем уже! — буркнула Вита с легким раздражением. Наташа растерянно пожала плечами, подумав, что если та заболеет по-настоящему, это будет катастрофа. В болезнях она ничего не понимала, кроме того, если их вдруг все же найдут — с больным далеко не убежишь. Она тут же высказала все это Вите, на что та сердито заметила, что прекрасно разбирается в собственном самочувствии и, будучи действительно больной, не пошла бы шататься по городу.
— Дома, в моей сумке полно лекарств, — добавила она, упредив Наташин вопрос о местонахождении хотя бы одной зеленодольской аптеки — за все свои выходы из дома Наташа ни разу не обратила на это внимания. — Некий господин доктор по своей докторской щедрости отсыпал мне столько фармацевтики, что я сама могу аптеку открыть!
Они свернули с тротуара под сень огромных развесистых лип и неторопливо подошли к двум скамейкам, стоявшим друг напротив друга. Одна была пуста, на другой сидел какой-то мужчина средних лет, развернув шелестящую под легким ветерком газету. Вита внимательно и подозрительно оглядела его, читающий в ответ скучно глянул на девушек поверх газеты и, судя по всему, решил, что статья заслуживает большего внимания, потому что тут же снова углубился в чтение.
— Это ведь не Схимник, верно? — шепнула Наташа Вите с фальшивым смешком, но та посмотрела на нее без улыбки.
— Разве что если он уменьшился в росте и заимел лысину, впрочем, я от него всего могу ожидать, — она еще раз посмотрела на сидящего, потом с усмешкой принялась наблюдать, как Наташа, вытащив пиво, безуспешно пытается открыть его о скамейку. Бутылка упорно соскальзывала, и на асфальт щедро летели зеленые щепки.
— Дай сюда, пока не разбила! — наконец сказала Вита, всласть налюбовавшись, и отобрала у Наташи пиво. — Пять лет торговать алкоголем и не научиться его открывать!
— Обычно я это делаю открывашкой, как всякий цивилизованный человек! — сердито заметила Наташа.
— Уважаю, но всегда нужно уметь адаптироваться к обстоятельствам, — Вита сделала два быстрых движения ладонью, и крышки одна за другой со звоном полетели в сторону, спугнув стайку воробьев. Она протянула одну из бутылок Наташе, и та, поспешно сняв губами вспухший из горлышка холмик пены, вдруг рассмеялась.
— Как у тебя это получается?!
— Что, открывать пиво?
— Нет. Просто… странно, мы ведь с тобой одного возраста, я даже немного старше тебя, но рядом с тобой чувствую себя ребенком в обществе взрослой всезнающей тети, которой обязательно надо слушаться. А вот… как сейчас, ты кажешься совсем девчонкой, почти школьницей — ты как-то вся меняешься, по-настоящему, ну… мне сложно объяснить. Словно два разных человека — даже по внешности.
— Внешность определяется состоянием души, — заметила Вита скучным преподавательским тоном, — и настоящая старость есть старость души, а не старость тела. Кроме того, — она подмигнула Наташе, — я ведь лиса, и душа у меня гибкая, можно сказать, ртутная. Схимник в одну из наших теплых встреч назвал меня хамелеоном. В принципе, он прав.
Она закурила и, отвернувшись, начала рассеянно смотреть на проезжающие неподалеку машины. В голове у нее шумело и постукивало, губы пересохли, и Вита сделала несколько глотков пива, но оно было теплым и казалось несвежим — стало только хуже, и бутылку она отставила под скамейку, а вскоре и сигарету выбросила, не докурив даже до половины. Хотя по улице летал прохладный апрельский ветерок, воздух, проникавший в легкие, был сухим, горячим и каким-то горьким. Вита подумала: не пойти ли и вправду домой, но, чуть шевельнув ногами, поняла, что не сможет даже встать. Ничего, немного посидит и все пройдет. Она откинулась на спинку скамейки, чуть прикрыв глаза. Окружающий мир качнулся и отступил куда-то вглубь, подернувшись легким ватным туманом, став приглушенным и тусклым. Вита не услышала, как Наташа встревоженно что-то ее спросила и резко замолчала, не доведя фразу до конца. Не услышала она и другого звука, появившегося сразу же, как затих Наташин голос, — легкого, едва различимого постукивания ногтей о дерево, словно Наташа пыталась вспомнить какую-то давно забытую мелодию. Но если бы Вита в этот момент посмотрела в ее сторону, она бы мгновенно пришла в себя: Наташа сидела, напрягшись и чуть подавшись вперед, а пальцы ее правой руки, охваченные мелкой дрожью, подпрыгивали на зеленых досках в беспорядочном танце. Глаза блестели от злых, с трудом сдерживаемых слез, а губы противоречили им, упорно стараясь расползтись в хитрой и довольной ухмылке. Пальцы левой руки так сдавили горлышко бутылки, что побелели костяшки, и бутылка казалась вросшей в руку.
Узнаю… уже почти… так близко… руку протянуть… в руке огонь, холодный, синий, сладкий… нет, нет… понять… совершенствоваться… Нет! Стой! Я ведь держалась, я могла не думать, я рисовала по-другому… почему сегодня, почему сейчас?! Вита, помоги мне… нет! нельзя, чтобы она увидела… она никогда больше мне не поверит… убежать… что с ней?! наплевать, она только мешает! мешает, не дает понять… рука горит… увидеть, увидеть… нет, я не хочу… как тянет… за что держаться?! Думай, осмысливай, напротив тебя человек, он порочен, как и все, загляни в него, пустись в путь, в твоей сумке карандаш и бумага… ты взойдешь на великую вершину, доселе никем не познанную, ты уже поднялась много выше, чем я…
Наташа не сразу осознала, что в ее собственные мысли вдруг влились чужие, словно в голове зазвучал голос, спокойный, терпеливый и властный, полный темной нежности, а осознав, едва не вскочила в ужасе. С огромным трудом она заставила себя сидеть смирно. Ее пальцы прекратили свой судорожный танец и вцепились в скамейку.
Галлюцинации, у меня галлюцинации, я схожу с ума, просто галлюцинации, невозможно…
Невозможно то насилие, что ты производишь над собой, и больно сознавать сие сейчас, когда мы так близки друг к другу, большей близости и желать нельзя. Необъятный ужас ты вселяешь в мое сердце.
Беззвучный голос заполнял сознание, растворяя в себе ее собственные мысли, как будто… как будто ее не существовало.
— У тебя нет сердца! И тебя тоже нет! — прошептала Наташа, опустив голову. — Я тебя не слышу! Я — не ты!
Но я — ты. Я есть ты, я есть суть тебя. Нельзя отринуть собственную суть, ангел мой. Ты должна продолжить свой труд и свое познание, ты рождена для сего. Тебе дано больше, чем было дано мне, и много больше ты сможешь сделать. Оглянись на этот мир — разве курится в нем фимиам на алтарях добродетели?
— Я тебя не слышу! — Наташа едва не сорвалась на крик, и сидевший напротив человек на мгновение опустил газету и удивленно посмотрел на нее. Она отвернулась, пытаясь успокоиться. Ее трясло. Неволин не мог говорить с ней. Это невозможно. Сон, дурной сон, и скоро она проснется…
— Что ты сказала? — сонно пробормотала Вита рядом с ней, но не повернулась.
Жажда… жажда… хочу!
Тебя нет! Ты умер! Тысяча семьсот девяносто четвертый год! Я помню! Тысяча семьсот девяносто четвертый год! Ты сгорел! Твой пепел и кости давно стали землей! Ты сгорел!
Но души не горят, милая. Равно как и пороки. Non omnis moriar1.
Я тебя перенесла!
Пропустив сквозь себя. Келет нельзя обмануть. Они всегда находят дорогу. И теперь мы едины, и чтобы увидеть себя, тебе даже не нужно искать зеркало. Достаточно лишь обратиться к своему сознанию, и ты узреешь все. Я так не мог. Ты можешь увидеть меня и сейчас, если пожелаешь.
Ты не Неволин! Ты остаток! Вы все остатки!
Пусть так, если это приносит тебе успокоение. Но мы смешаны с тобою навечно. Не противься себе. Работай. Ты уже начала полотно. Эта женщина рядом с тобой, порочная сатанинская шлюха, не дает тебе жить. Ей должно умереть иначе цепь, на которую она тебя посадила, не исчезнет никогда. Убей ее, ты ведь уже себя для сего приготовила. Никто не узнает.