— Да что ж это опять такое?! — крикнула ей вслед какая-то женщина.
— Учения! — выдохнула Вита, ссыпаясь по ступенькам.
На улице уже долетал откуда-то из-за угла вой милицейской сирены, и они, не сговариваясь, побежали в противоположную сторону так быстро, как только могли, безошибочно летя сквозь ночную тьму, словно вспугнутые кошки, забыв о боли и не замечая холода и редкого дождя.
Они пробежали почти четверть города, когда Вита вдруг резко остановилась и опустилась прямо на бордюр в каком-то закутке за железными коробками ларьков, наглухо запертыми на ночь. Наташа, сдирая с себя плащ, повалилась рядом, шумно дыша и напряженно оглядываясь.
— Простудишься, — выговорила Вита, задыхаясь и стараясь утихомирить бешено колотящееся сердце.
— Ты тоже не одета! — огрызнулась Наташа, отняла у нее картину и старательно укрыла свое произведение плащом. — Черт, где были наши головы?! У него остался мой киевский рисунок… ну да черт с ним! Но мы же оставили там все деньги! У нас же теперь совершенно ничего нет!
— Я посмотрю — может у меня что и осталось, — хрипло сказала Вита. — И ты посмотри, только поживее!
Согнувшись, они при свете зажигалок порылись в своих кошельках, после чего растерянно посмотрели друг на друга.
— Ну… на автобус хватит, — пробормотала Наташа. — Только ходит ли он в такое время… автобус?..
— Сейчас придумаю, — сказала Вита и в подтверждение этого схватилась за голову. — Сейчас, сейчас…
— Почему мы не забрали деньги?!
— Потому что он их забрал раньше! Может, ты бы попробовала его обыскать?!
— Надо было дать мне убить его! — голос Наташи снова стал жестким, чужим. — Зачем ты влезла?! Никаких проблем бы не было, а теперь что — опять бегать, как зайцы?! Он же все время кого-то из нас находит! Почему ты мне помешала?! Может, у тебя с ним что-то было?!..
— Обалдела?! — зло спросила Вита, застегивая сумку и ежась. — Ты вообще соображаешь, что говоришь?!
— Вообще-то не очень, — Наташин голос снова зазвучал как обычно. — Просто… я подумала, что может быть… ты…
— Переспала с ним, чтобы потом попытаться удрать, и мне понравилось? — холодно спросила Вита, вставая. — Нет, мне, знаешь, как-то было не до этого. А если б что-то и было, то это не твоего ума дело, ясно?! Вставай, нам нужно хотя бы побыстрей до Волжска добраться, а лучше до Казани.
— Вит, прости, я совсем не то…
— Наташ, пошли, времени у нас совсем нет! Пошли, я не обидчивая, роскошь сейчас обижаться!
Спустя двадцать минут они, промокшие и усталые, уютно устроившись на заднем сиденье попутки, тихо переговаривались. Поглядывая в сторону шофера, поглощенного мокрой дорогой и песней Гарика Сукачева, в такт которой он постукивал пальцами по рулю, девушки хмуро перебирали горстку колец, серег и цепочек. Они сняли с себя все украшения, только Вита оставила на мизинце кольцо с божьей коровкой.
— Не густо, — наконец сказала Вита, — но на то, что я думаю, хватит. Хорошо все же, что мы, бабы, так любим навешивать на себя всякие недешевые побрякушки.
— Куда же мы поедем? — спросила Наташа, бережно придерживая картину. Вита неопределенно пожала плечами.
— Нам сейчас нужны деньги. Вот за ними и поедем. Я знаю только одно место, где могу их достать, ехать туда неблизко, но должно хватить. И есть у меня одна замечательная мысль.
— Они найдут нас, — Наташа отпустила картину и принялась дрожащими пальцами заплетать мокрые волосы в косу. — Господи, Витка, они ведь все равно нас найдут!
— Вот и славно, — негромко ответила Вита, напряженно о чем-то думая. — Пусть находят. Их будет ждать большой сюрприз. Они меня здорово провели кое в чем, так пусть попробуют на вкус собственную наживку. Как ты себя… ощущаешь?
— Странно. Я не могу объяснить, просто… — она мотнула головой.
— Зря ты это сделала, — тихо сказала Вита, не глядя на нее. — Конечно… я очень тебе благодарна, но все же зря. Ты потом расскажешь мне, что ты… видела.
— Хорошо. А ты что-нибудь помнишь?
— Только боль, — на лице Виты на мгновение появился ужас. — Теперь я знаю, что чувствовал… — она не договорила и отвернулась. Наташа шмыгнула носом и свирепо сказала:
— Но этот… каков ублюдок, а! На тебе поэкспериментировал! И письма проверил, и меня в работе, сука! Как он смог заставить тебя прочесть?!
— О чем ты? — недоуменно спросила Вита. — Меня никто не заставлял, я прочла письмо случайно и открыла по дурости — он мне даже за это дал по физиономии, разозлился как черт! Нет, Схимник здесь не при чем. Что ж, по крайней мере, я теперь знаю больше, чем раньше. И я знаю, насколько сильно ненавидит тот, кто эти письма написал.
— Ненавидит? Кого?
— Нас. Он ненавидит всех нас.
— Но за что? — Наташа вытащила сигарету и начала нервно мять ее в пальцах, вспоминая то, что видела. Вита провела ладонью по шее и поморщилась.
— За наши тела, я полагаю.
Несколько минут они молчали, рассеянно слушая музыку, потом Наташа осторожно спросила:
— Он выживет, как ты думаешь?
— Еще как! — Вита усмехнулась. — Насколько я успела заметить, он всегда выживает, всегда выкручивается. Боюсь, что кто-то из нас с ним еще встретится.
— Ты восхищаешься им? — изумленно произнесла Наташа, скорее утверждая, чем задавая вопрос, и Вита насмешливо фыркнула.
— Я восхищаюсь совершенством. Схимник — редкостная сволочь, однако, как ни нелепо это звучит, в чем-то мы с ним родственны.
— Каким же это образом?
Вита отвернулась, глядя на летящий за окном мокрый лес, потом рассеянно ответила, думая уже о другом.
— На семантическом уровне.
Часть 2
ОХОТА НА ЛИС
Измученный голодом не ведает жалости
I
Едва дверь за мрачным широкоплечим парнем закрылась, лежавший на кровати человек открыл глаза и посмотрел на чистенький белый потолок, бормоча про себя: "Один, и два, и три, и четыре…". У него не было часов, и ему таким образом приходилось отсчитывать время до следующей проверки, оставляя десять-пятнадцать минут в запасе. Его никто не навещал, кроме охранников или, вернее сказать, надзирателей, медсестры и толстенького врача, и Новиков давным-давно выучил расписание этих визитов. Время между визитами целиком принадлежало ему, и он использовал его старательно, с толком и без остатка, как используют в пустыне драгоценную воду. Отсчет он вел автоматически и уже привык делать это так, что он не мешал течению мыслей, как не мешала этому и негромко игравшая для терапии спокойная музыка. Иногда он жадно смотрел в окно, стараясь становиться так, чтобы его не было видно с улицы, ловил каждое дуновение ветра, а если с ветром в палату залетали сухой листок, птичье перышко, пушистый зонтик одуванчика, он с тщательностью скупца собирал их и прятал под матрас, где никто не мог бы их найти, а потом смотрел на них — это пока было все, что он мог получить от жизни там, снаружи. Однажды медсестра забыла закрыть форточку, не придав значения легкому дождику за окном, а потом хлынул косой весенний ливень. Для Славы это был праздник. Он добрался до окна и долго стоял возле него, закинув голову, блаженно улыбаясь и вдыхая пахнущий озоном воздух, а крупные, свежие капли шлепали его по лицу и стекали на грудь и за шиворот. В тот день он чуть не попался, юркнул в постель в самый последний момент, но, к счастью, вошедший охранник не заметил его мокрых волос. Позже он смущенным шепотом рассказал обо всем врачу — единственному кроме Схимника человеку, бывшему в курсе истинного положения дела. Свиридов, выслушав его, отчего-то смутился сам, обозвал себя нехорошим латинским словом и ушел, а на следующее утро медсестра принесла в палату вазочку с несколькими тополиными ветками, листья на которых были еще мокрыми от дождя, шедшего всю ночь. Листья пахли грозой и рассветом, они были гладкими, блестящими и яркими, и казалось, что в палату принесли самый настоящий кусок того, заоконного. В тот день он долго смотрел на них, вспоминая другие тополиные листья, шелестящие под соленым ветром, и запах водорослей и мокрой гальки, и тонкий аромат розовых пушков альбиции, и тяжелый — полыни, и дикую гвоздику, и горячую степь, изрытую норками сонных длиннолапых тарантулов, и шторма, и теплую огромную луну, и августовскую морскую воду, в которой от малейшего движения рождается сонм голубых искр, и особую густую тишину, и льнущие к вершинам деревьев звезды, и нежные руки, и родные карие глаза. В тот день он был особенно счастлив, и в тот день ему было особенно больно.