— Я не знаю! — визгливо кричал водитель "Нивы" в трубку. — Он Бая подстрелил! Чего мне делать?! Что?! Да вы что?! Он же… А куда?! Ладно, я понял!
"Ниву" тряхнуло от нового удара, но из "пассата" больше не стреляли — возможно, было уже нечем. Водитель повернул голову и увидел в глубине "пассата" знакомое лицо, в бледном свете казавшееся призрачно-жутким. Черные дыры глаз посмотрели на него, потом Схимник растянул губы в странной улыбке, лишенной каких-либо эмоций, — так бы могла улыбаться плохо сделанная кукла, — и отвел измятый "пассат" в сторону.
— Что Ян сказал?! — сосед толкнул водителя в бок.
— Сказал, сначала "жигулю" снять, а потом уже Схимника тормознуть. Сказал, папа хочет, чтоб его живым привезли.
— "Жигуле" по колесам?
— Не. Ян сказал — в голову. Сказал, чтоб наверняка. Водила не нужен.
— Ладно, — он повернулся, опустил разбитое стекло, высунул голову, щурясь от хлещущего в лицо ветра, потом вытянул руку с пистолетом, придерживаясь другой за дверцу, и выстрелил.
Пуля разбила один из габаритных фонарей "восьмерки", и, ощутив это, Вита не особенно удивилась — она скорее удивилась тому, что не стреляли так долго. В любом случае ничего хорошего в этом не было, и, вцепившись в руль еще крепче, она принялась резко крутить его в разные стороны, отчего машину начало бросать туда-сюда, от обочины почти до середины дороги, и встречные машины всполошенно сигналили и шарахались от обезумевшей "восьмерки", ехавшей немыслимыми зигзагами.
— Еще чуть-чуть, — пробормотала Вита и мотнула тяжелеющей головой, чтобы прийти в себя. — Скоро поворот… совсем чуть-чуть.
Слышать собственный голос отчего-то было очень важно — почти не менее важно, чем вести машину. Все остальное казалось нелепым — и ехавшие за ней люди, и все усиливающаяся дикая головная боль, и включенное на полную громкость радио… а ведь она даже не помнила как и для чего включила его… но тем не менее, последние несколько минут она слушала местные новости, и это тоже было нелепо — за ней гнались, в нее стреляли, а бодрый голос ведущего рассказывал ей о подготовке к шестому российскому экономическому форуму, о том, что в конце мая в Екатеринбурге пройдет семинар "Культурный менеджмент" и тогда же будет заложен храм во имя преподобного Серафима Саровского, о проблемах утилизации оружейного плутония и о том, что рыночная стоимость одного квадратного метра вторичного жилья в Екатеринбурге сейчас колеблется от трехсот до пятисот долларов. Вите казалось, что ведущий говорит на каком-то неведомом языке. Ее мир сжался до одного-единственного желания — выжить, и люди, думавшие о храмах и экономических форумах, представлялись почти нереальными жителями других планет. Она чувствовала в висках стук собственного сердца, слышала, как ее легкие вдыхают и выдыхают воздух, ощущала боль в горле и глазах, а сквозь нее — как саднит содранная заусеница на большом пальце. Вот это было реально, вот это было важно. Боль от собственной содранной заусеницы сейчас казалась много важнее целого мира. "Я животное, — почти весело подумала она, скривив ссохшиеся губы. — Затравленная лиса. А ведь быть животным куда как проще — живешь и все, и никакие дурацкие размышления и принципы жизнь эту не ломают". Вите вдруг пришло в голову, что с тех пор, как она уехала из Волжанска, прошло почти три месяца, а она все еще была жива, все еще могла чувствовать, как саднит содранная заусеница. Ей стало смешно, и она захихикала, заглушая голос ведущего, сообщавшего о результатах встречи пермского "Динамо" с екатеринбургским "Уралмашем", потом снова закашлялась и скосила покрасневшие глаза в зеркало бокового обзора, пытаясь угадать, куда выстрелят в следующий раз. За маневрами "пассата" она наблюдала уже давно, сразу же прекрасно поняв, кто им управлял, — это было так же ясно, как и то, что из всех троих, в чьем сопровождении Схимник тогда прошел мимо нее, в живых не осталось никого. Складывалось впечатление, что он, всегда так удачно и дальновидно все продумывавший, с некоторых пор вдруг сошел с ума, и главным для него стало не получить информацию, а поубивать как можно больше народу, раньше, между прочим, работавшего с ним бок о бок, и глядя, как "пассат" злодействует позади, Вита готова была поклясться, что сейчас Схимник улыбается.
"Пассат" тем временем снова перестроился — он обогнал "Ниву" и пошел впереди нее, вихляясь и не давая его обогнать. Вначале Вита не поняла этого маневра, но тут же сообразила, что Схимник лишает сидящих в "Ниве" обзора и не дает им толком прицелиться в ее "восьмерку". "И на том спасибо!" — хмуро подумала она, а еще подумала, что раз он выбрал такой странный способ, значит ему самому стрелять больше нечем.
Вита посмотрела на часы, потом вперед и слабо улыбнулась — долгожданный поворот приближался. Она снова взглянула в обзорное зеркало, и в этот момент сзади произошли сразу две вещи. "Пассат" вдруг как-то странно подпрыгнул, тут же осел набок, и его резко развернуло — очевидно, ему прострелили шины. "Нива" попыталась было объехать его, но передний бампер "пассата" догнал ее на развороте и ударил с такой силой, что ее слегка отбросило в сторону и вынесло правыми колесами на обочину. Вита не знала, что было виной дальнейшему — попавший под колеса камень, выбоина, ямка или что-то еще, но, тем не менее, зад "Нивы" вдруг высоко подпрыгнул, и она темной неуклюжей птицей порхнула в воздух, кувыркнувшись как-то наискось, словно игрушка, отброшенная рассерженным дитятей, и с громким треском врезалась в гущу сосен, ломая стволы и ветки. Вите показалось, что она услышала вопль ужаса и боли и почти ощутила терпкий запах клейкой сосновой смолы. Она успела увидеть "пассат", беспомощно замерший посреди дороги и вылезающую из него темную высокую фигуру, а потом "восьмерка" скользнула за долгожданный поворот, и все стало совсем просто и легко, и о завтрашнем дне думалось легко, потому что теперь Вита точно знала, что он будет, и в голову полезли какие-то нелепицы, какие-то странные, ничего не значащие воспоминания — о том, как она в детстве сидела на парапете над старой рекой и ела теплый сладкий арбуз, глядя на неподвижный пенопластовый поплавок, как стояла в бесконечной очереди за сгущенным молоком, которого в те времена было не достать, как тяжеленными качелями-качалкой ей прищемили большой палец на ноге и она плакала… Дурацкие были воспоминания, но они становились все ближе, нарастали стремительно — так же стремительно, как начали вдруг нарастать высокие сосны справа, на которые машину понесло боком, с какой-то неумолимой и непреодолимой, упрямой силой, с какой магнит притягивает железо, и она летела, визжа шинами — как казалось Вите, страшно медленно, потому что она успела еще многое сделать.
Она даже успела закричать.
Схимник выскочил из машины, застывшей посреди дороги, и, отбежав чуть назад, остановился, и порывы ветра хлестали его по лицу, то откидывая волосы назад, то набрасывая их на глаза, и он щурился и раздраженно убирал их рукой, глядя, как к нему стремительно приближаются круглые глаза фар. Он не знал, принадлежит ли эта идущая первой машина людям Яна или какому-нибудь мирному обывателю — так или иначе он собирался ее отнять. Риск попасться его мало заботил — "пассат" он тоже угнал. Кроме того…
Сзади, где-то совсем рядом вдруг раздался слегка приглушенный расстоянием удар, следом грохнул взрыв. Схимник резко обернулся и увидел, что за низким холмом на черном небе полыхает дымное дрожащее страшное зарево. Невозмутимость слетела с его лица, как сдернутое покрывало, он сделал несколько шагов вперед, потом побежал, стуча подошвами по серебристому от лунно-звездного света асфальту. Он слышал, как сзади его догоняет машина, но ни разу не обернулся.
Забежав за поворот, Схимник увидел впереди, справа от дороги вмятое в изуродованные стволы сосен, бесформенное пылающее нечто, еще недавно бывшее машиной, и помчался еще быстрее, а свет фар уже накрыл его и скользил перед ним, и когда Схимник уже прыгнул на обочину, сзади раздался скрип тормозов, и кто-то крикнул: