— Господи, Вита, пойдем, пожалуйста, домой.
Картину, в которую Наташа заперла моего демона, она куда-то унесла и спрятала, и это очень плохо. Я прекрасно понимаю, что если Наташи не останется совсем, то, что будет вместо нее, сможет использовать эту картину для того, чтобы избавиться от моего навязчивого покровительства, и я понимаю, что со мной может произойти нечто в сотню раз худшее, чем было в Зеленодольске, хотя, казалось бы, хуже уже быть не может. Кстати, она постоянно выспрашивает меня о том, что тогда произошло, какие я испытывала ощущения, что видела, слышала, как думала, знала ли, что происходит извне, она хочет знать все детально, и из-за этого у нас тоже уже много раз вспыхивали ссоры, потому что я на эту тему говорить не хочу.
Она снова рисует, и я не могу ей помешать. Предметы, пейзажи — в реалистичной манере, очень красивые, очень точные… но как и в Зеленодольске, смотреть на них невозможно — на всем отвратительный, видимый не глазами, но сердцем жуткий налет, здесь ассоциации и крови, и смерти, и всех худших человеческих качеств, и что-то вообще невообразимо омерзительное, словно жирные черви, копошащиеся в глазах трупа, — никогда этого не видела, но, думается, сравниваю правильно. Я не знаю, рисует ли она уже людей — я, во всяком случае, этого пока не видела, и знакомых рисунков не находила. Но несколько раз я находила дома остатки пепла — она сжигала какие-то из своих картин. На все мои вопросы Наташа недоуменно пожимает плечами. Иногда улыбается — то с оттенком снисходительности, то зло. Я не могу контролировать ее постоянно, потому что устроилась на работу в мебельный магазин, и три дня в неделю меня не бывает дома допоздна. Другого выхода не было — деньги подходят к концу, а брать их у Наташи мне не хочется, хотя она иногда предлагает, — чем быстрее они у нее будут заканчиваться, тем чаще она будет отправляться за новыми. Где она их берет, где?!
Иногда она создает на бумаге нечто знакомое, похожее на те самые жуткие образы, которые мне доводилось видеть на ее картинах, но это происходит дома, где нет никаких натур, и ни один из этих рисунков она не закончила — ни с того, ни с сего вдруг бросала карандаш или кисть, рвала рисунок в мелкие клочья и ругалась с боцманской изощренностью. Наташа ни разу ничего не объяснила, но я подозреваю, что она пытается нарисовать что-то из себя, и у нее не получается. Какую цель она преследует? Я пыталась поговорить с ней об этом, когда Наташа была обычной, и она, нахмурившись, пробормотала:
— Я все знаю о формуле: "глаз-мозг-рука", но я ничего не знаю о клетках, не знаю, где им лучше, а где хуже, не знаю, что их губит, что дает им жизнь, что их освобождает и куда они уходят… я не знаю всего механизма, но, мне кажется, скоро я смогу понять, какими их надо сделать, чтобы… — тут Наташа плотно сжала губы, потом добавила: — Впрочем, тебе лучше этого не знать. Ты все равно меня уже не остановишь. Не вернешь. Даже если ты меня убьешь, — она улыбнулась, и в эту улыбку мгновенно просочилась уже знакомая ядовитая тьма, — у тебя ничего не получится.
— Почему же?
Она улыбнулась шире.
— Потому что ты не сможешь. Кроме того, я не позволю тебе это сделать, не советую и пытаться. Ты можешь только наблюдать. Единственно, что хорошее ты могла бы для меня сделать, это отдать мне то, что у тебя есть — твою ложь, твое притворство, твою хитрость, они у тебя великолепны, настоящие хищники, мне будет очень приятно их изловить. Подумай. Ты даже не представляешь, насколько легче тебе сразу станет жить.
— Не надейся, не получишь!
— Мне жаль тебя, Вита, — произнесла Наташа чужим голосом, полным холодной, умелой издевки. — Ты много поставила и все проиграла. Ты сохранила и продолжаешь сохранять жизнь тому, кого уже боишься и ненавидишь. А скоро, возможно, будет и хуже. У тебя ничего не осталось, а из-за чего?! Из-за паршивых восьми тысяч баксов и дурацкого обещания мертвецу! И не разберешь, где в твоем жертвенном героизме начинается глупость и кончается жадность. Будь Надя сейчас жива — вот она бы посмеялась! Она хорошо умела смеяться над такими вещами. Она даже умела смеяться надо мной.
— Ты — Дорога?
В ее глазах вдруг мелькнуло странное затравленное выражение, но тон голоса не изменился.
— Я — Наталья Петровна Чистова. Я человек. Глупая — как же человек может быть дорoгой. Может, тебе стоит пройти обследование на предмет психической стабильности?
Сейчас она была само воплощение высокомерия и очарования собственной властью, и я прекрасно понимала, что такое может жить только в условиях абсолютной свободы, а потому задумчиво сказала то, что Наташа от меня никак не ждала.
— А действительно, насчет жадности… я ведь еще могу получить свои восемь тысяч, могу получить и больше. Героизм — это сильно сказано, вот уж этим я никогда не болела. И если я что-то и делала не ради денег, то ради Наташи. А тебя я не знаю. Ты мне никто. Только внешность — но тело — это еще не человек. Я сдам тебя Баскакову — и дело с концом, пусть использует тебя на всю катушку, а я мирно отвалю куда-нибудь подальше и начну восстанавливать свою жизнь. Мертвецы мертвецами, но я-то живая.
За несколько секунд она изменилась много раз. Я увидела ужас, боль, ненависть, тупое непонимание, откровенную безадресную злобу. После этого Наташа попыталась направить меня на путь истинный физическим способом, то есть, грубо говоря, попросту побить. Я, естественно, не одобряю христианских методов ведения боя, то есть не подставляю другую щеку, а посему получилась свалка. Я не собираюсь ее описывать, женские драки достаточно однообразны и некрасивы — посмотри, как во дворе дерутся кошки, это то же самое. В результате мы разукрасились легкими синяками и царапинами в различных местах, в основном, на лице, кроме того, Наташа чуть ли ни до кости вонзила мне в плечо свои длинные преострые ногти, а я разбила ей губу. Вскоре драка сама собой сошла на нет, и позже, когда мы занимались взаимным лечением, Наташа с ужасом сказала:
— Витка, уезжай. Ты же видишь, что творится. Я же уже буйнопомешанной становлюсь.
— Извини, не могу. И не проси.
— Но почему?
Я показала ей язык.
— Ты все еще должна мне четыре тысячи семьсот долларов.
— Я достану, — Наташа запнулась, потом рассмеялась. — Как ты еще можешь шутить?! Вечный оптимист.
— Я оптимистичный пессимист. Потому до сих пор и не свихнулась. Давай немедленно наберем холодного пива и пойдем на море.
Она с радостью согласилась, но вышли мы отнюдь не немедленно, потому что во время поспешных сборов Наташе, на беду, попалось на глаза зеркало, и у нее снова начался приступ нарциссизма — на этот раз безутешное оханье и аханье над своей подпорченной безупречной внешностью. Утащить ее из дома мне стоило большого труда.
На море Наташа пришла в себя мгновенно. Вообще, море — это, пожалуй, единственное место, где она всегда остается собой, поэтому я стараюсь почаще с ней туда ходить. Я не знаю, почему оно так на нее действует. Потому ли, что, как она говорила когда-то, у моря есть душа, и есть сила, и есть любовь — и все это настоящее, без всякой фальши — то, чего сейчас так не хватает ей самой. А может, еще потому, Слава, что море напоминает ей о тебе.