Два дня назад, Слава, я все же переехала в другую квартиру. Она недалеко от Наташиного дома, но все-таки мне кажется, что в те часы, которые я провожу в ней, я живу на другом краю Вселенной. Я не буду объяснять тебе причины, по которым я это сделала. Я могу сказать только одно — я не железная, и проводить с Наташей круглые сутки я больше не в силах. Я не в силах целый день наблюдать, как передо мной в ее теле проходит множество людей, которых я не знаю (или правильнее будет сказать, их фрагментов?), и иногда мне даже начинает казаться, что там есть и я сама… Я не в силах целый день ощущать эту многоликую опасность, хотя почему-то точно знаю, что Наташа в любом случае никогда не причинит мне крайнего зла (или заставляю себя в это верить?). Трусость? Бегство от собственного бессилия? Пусть так. В любом случае, я уже не могу выносить этого в больших количествах. Я знаю, что Наташа рада моему переезду, рада вся, так же, как и знаю, что без меня ей плохо. Конечно, я все равно хожу к ней и с ней, но это ничего не даст, Слава. Я ей уже не помогу. Если и существует в этом мире человек, способный ей помочь, так это ты. Я знаю, что она до сих пор тебя любит, несмотря на то, что с ней происходит, и то, что это чувство не смогли перемолоть все те кошмары, безысходность и душевные катастрофы, которые ей довелось пережить, говорит о многом. Возможно, ей даже достаточно будет увидеть тебя — увидеть живого, обнять… Не знаю. Но верю. Хочу верить. Потому что больше мне верить не во что. Говорят, если сильно верить, то все получится… Не знаю. Но я верила, что рано или поздно мы тебя найдем, потому что… не важно! — и вот он ты. Постарайся вернуть ее, Слава, хоть как-то. Она мой друг, видишь ли, несмотря ни на что она все еще мой друг.
Мы уже почти пришли, Слава. Что я могу тебе сказать… я рассказала тебе все это, но не вслух, потому что я не могу говорить тебе об этом, пусть она скажет тебе все сама, пусть ты увидишь все сам. Это только ваше дело, не мое, и, конечно, я не останусь с вами — по многим причинам. В том числе и потому, что сегодня я поняла нечто, и меня это здорово напугало. Я хочу забиться куда-нибудь и подумать.
Как хорошо, что ты здесь, Слава. Как хорошо, что ты жив.
Надеюсь, еще не поздно.
Вита не сказала ему, куда они идут, но он понял это задолго до того, как они пришли, и Вита, почувствовав это, ответила ему сожалеющим кивком. А когда, наконец, показались давно забытые, или, скорее, специально выброшенные из памяти старые платаны и длинная асфальтовая лента, Слава невольно вздрогнул. Он не был на Дороге с того самого дня, как увел с нее измотанную поединком Наташу, и меньше всего хотел оказаться здесь снова. Невольно он остановился на бордюре и глухо спросил:
— Господи, Вита, почему она здесь? Почему в этом ужасном месте? Неужели настолько все плохо?
Она кивнула, продолжая смотреть все так же сожалеюще, потом взяла его за руку и повела за собой через двор, по хрустящей, уже высохшей от летнего солнца траве, а когда они подошли к ряду деревьев, остановилась и показала рукой вправо, туда, где на бордюре, строго выпрямившись, стояла неподвижная фигура в легком коротком платье бутылочного цвета. Человек не заметил их появления, он смотрел перед собой, на асфальт, точно завороженный, и если бы не колыхающиеся от ветра волосы и подол платья, он казался бы нарисованным на фоне вечернего дворового пейзажа.
— Иди к ней, — шепотом сказала Вита, отпустила его руку и отступила на шаг, и теперь в ее взгляде была дикая, невысказанная надежда. Потом она повернулась и быстро пошла прочь, прежде, чем Слава успел что-то ей ответить. Он повернулся и снова посмотрел на Наташу, стоявшую метрах в пятидесяти от него, потом шагнул на бордюр и теперь четко увидел ее в профиль. Ветер привольно играл ее длинными, непривычно огненно-рыжими волосами, скрещенные руки спокойно лежали на груди, а на лице застыло напряженное выражение человека, который уже давно что-то ищет, но никак не может найти. Она сильно изменилась с тех пор, как Слава видел ее в последний раз, она стала очень красивой, но в ее красоте было что-то пугающее, чужое, нереальное, и он продолжал смотреть на нее, не решаясь подойти. Эта девушка казалась очень уверенной в себе, сильной и жесткой, и Славе вдруг подумалось, что она не нуждается ни в чьей любви, и собственного общества ей вполне достаточно.
Наташа, почувствовав чужой взгляд, скривила губы, но обернулась не сразу. Несомненно, Вита — снова пришла мешать ей, не может даже на день оставить ее в покое. Она продолжала смотреть на нагревшийся за день асфальт, и какая-то ее часть беззвучно стонала от неизбывной и непонятной тоски, которая то и дело всплывала в глазах и чуть ли не срывалась с неподвижных губ, и чужие, пугающие чувства и желания захлестывали ее волна за волной. Эти тоска и какая-то странная неустроенность грызли ее день за днем, снова и снова приводя к Дороге, где она должна была что-то понять, и даже ночь не приносила успокоения, потому что тьма вокруг была не родственна тьме, сгущавшейся внутри нее. Как дикий хищник, запертый в клетке, Наташа металась внутри самой себя — что-то все еще держало ее, не давая сорваться, не давая тьме заполнить все без остатка, и она то сражалась с ней с упорноством и отчаяньем загнанного в угол, то жадно тянулась к ней, желая утонуть окончательно и насладиться этим.
Не выдержав, Наташа все-таки обернулась, но вместо Виты почему-то увидела Славу. Он стоял совсем недалеко и смотрел на нее странным, сурово-печальным взглядом, каким не раз смотрели на нее во снах являвшиеся ей люди, так или иначе погибшие из-за ее картин.
— Уже и наяву, — пробормотала она и отвернулась, вяло отмахнувшись от видения. Но тут же снова повернула голову, а Слава уже не стоял — он, прихрамывая, шел к ней по дороге, и ветер слегка трепал его короткие волосы. Он был настоящим.
Наташа не закричала, не сорвалась с места, не побежала навстречу — она пошла к нему медленно, ступая осторожно, словно по тонкому льду, боясь каждого шага, — ей все еще казалось, что когда она окажется рядом со Славой, он исчезнет, снова оставив ей пустоту и боль — и на этот раз такие, что ей, наверное, и не выжить. Тьма, беззвучно и протестующе зарычав, отползла куда-то в глубь сознания, как побитый пес, — с этим она бороться никак не могла.
Подойдя к Славе вплотную, Наташа молча протянула к нему руку, как слепой, нашаривающий дорогу в вечной темноте, и его пальцы крепко, почти до боли сжали ее. Сильные и теплые, они никак не могли принадлежать призраку, и она вдруг окончательно осознала, что все это происходит на самом деле. Горло у нее больно сжалось, Наташа всхлипнула и соскользнула вниз, на колени, в пыль, и крепко обняла ноги стоявшего перед ней человека, и по ее щекам поползли жгучие слезы счастья и безграничной вины. Она пыталась выговорить его имя, но прыгающие губы не слушались, и с них срывались лишь бессмысленные нечленораздельные звуки. Слава опустился рядом с Наташей и молча обнял, зарывшись губами в густые огненные волосы, а она дрожала в его руках, словно испуганная птица, продолжая тихо всхлипывать.
— Ну, не плачь, — произнес он слегка растерянно. — Пожалуйста, лапа, не плачь. Н-ну же… я не могу, когда ты плачешь…
Наташа подняла голову и жадно посмотрела ему в глаза. Раньше он всегда отворачивался от этого пронзительного, почти осязаемого взгляда, но сейчас так не сделал, а ее взгляд в этот раз не старался проникнуть куда-то внутрь, а начал скользить по его лицу, изучая каждую черточку снова и снова. За взглядом потянулись руки, губы, и, покрывая лицо Славы беспорядочными поцелуями, Наташа снова и снова произносила его имя, словно заклинание, долженствовавшее остановить время, а он вытирал ее мокрые от слез щеки и говорил ей все ласковые слова, которые только знал, заикаясь почти на каждом и проклиная себя за это. Мимо промчалась машина, обдав их тучей пыли, следом еще одна, насмешливо визгнув клаксоном, но они их не заметили…
Наконец Слава, неохотно оторвавшись от ее губ, кивнул на скамейку неподалеку.
— П-пошли туда, лапа, пока н-нас не переехали. Вставай, ну что ты так … з-зачем… в пыль…т-ты же вся перепачкалась!