Пусть адмирал поймёт, насколько это не игрушки.
И гвардейцы — тоже.
Это — мерзость и пустота перед врагом, которого не видно.
Он слушал — а слышал другое.
…-Ты не понимал, — сказал вчера Палпатин, когда они оба успокоились, — но ты и не мог понимать. Никто не мог, кроме старого ситха с извращённым умом, у которого в последнее время было слишком много одиночества. Дни тянутся бесконечно, а ночи и того больше, и необходимо было себя чем-то занять. А тут ещё вечные неотвязные мысли…
Он воспринял спокойно то, что говорил его учитель. Деловой тон. Размышление-память. Что было — то было. С этим они разобрались. Теперь настало время анализа.
А ростки будущего помещены в их общем прошлом.
— …неотвязные мысли. Круг за кругом. Раз за разом. Особенно во время бессонницы, — сказал Палпатин. — Лежишь ночью, уже открыв глаза — и выдумываешь себе такое… Не представляешь, какие чудовищные конфигурации зарождались в эти часы в моей голове. Но именно их безудержная ненормальность, которую я позволил, и выводила меня постепенно на иного рода мысли. Столь же чудовищные, Вейдер, но весьма логичные, вот беда…
Он всунул руки в противоположную каждой из них широкую рукавину балахона, как будто обнял сам себя, поёжился, повернулся к нему и цепко охватил взглядом ученика.
— Сейчас я способен воспринимать самые чудовищные с моей точки зрения мысли, — ответил Вейдер. — Я всегда верил в ваш ум, учитель. Только никогда не хотел этого признавать.
— Ценно, что сейчас признал, — без усмешки ответил Палпатин. — И на этом спасибо. Нет, я как раз не собираюсь тебе что-то вещать. Нам уже с тобой надо пройтись по всей цепочке несуразиц, которые я выявил за последнее время и посмотреть: что из всего этого вытекает? Один-единственный ум, даже сильный, имеет тенденцию замыкаться в самом себе, — пояснил он. — Он вполне способен создать жёстко непротиворечивую конструкцию, которая не будет иметь ни малейшего отношения к реальному положению дел. Хотя я уже вертел и так, и эдак. Но всё же.
— Я слушаю вас, учитель.
— Давай начнём с простого. Пройдёмся по фактам. Без мистики, без привлечения всевозможных потусторонних объяснений. Даже в делах, которые касаются именно потусторонних явлений. Дано: твоему сыну является Оби-Ван. Якобы из мира Великой Силы. Ты сканировал его мозг и сам поверил в существование этого старого джедая. Так?
— Да. Образ был очень сильный. Живой. Люк не просто был уверен в том, что он его видел и чувствовал — но этот образ был независим от его мозга. Я поручусь за это.
— Дальше. Кто-нибудь ещё являлся кому-то из мира Великой Силы?
— Легенды…
— Анакин, какого джедая мне нужны твои легенды? Ответь на очень простой вопрос: тебе, кому-то знакомому другому из мира Великой Силы кто-то являлся? Куай-Гон? Мать? Ладно, мать — не одарённая, но Куай-Гон? Или, скажем — Оби-Вану? А Куай джедай сильный. Ты — тоже. И ты тосковал.
— Нет. Никогда.
— Испарение Оби-Вана оставим на совести Люка.
— Он сказал, что Йода тоже испарился.
— Что-о-о?!
Пять минут искреннего смеха. Перешедшего в оскал.
— Тьма и бездна, Вейдер! Какого…
— Учитель?
— Итак, — с прежним хладнокровием продолжил Палпатин, — извини. Продолжим дальше. Только Оби-Ван являлся и только Люку. Других случаев не вижу.
— Йода говорил…
— Ну?
— Когда я, тогда, на Татуине, крушил тускенскую нечисть, Куай-Гон вроде бы кричал: «Анакин, не надо!»
— Тускенскую нечисть, — повторил Палпатин. — До неё ещё доберёмся.
Глубочайшее, глубокое раздумье.
— Концы не сходятся с концами, — сказал император. — Никак концы не сходятся с концами. Только Оби-Ван приходит из мира Великой Силы, как из своей гостиной. Единственный и неповторимый. Всё. Больше никто. Ничто из самых сильных орденских рыцарей. Как будто появление остальных было просто не нужно.
Они переглянулись.
— Можно спросить?
— Конечно.
— А вы слышали своего ученика? Того. Сайрина.
— Нет. Я же говорю: нет. Никто. Никогда. Из самых близких. Из самых сильных. С кем при жизни был теснейший ментальный контакт. Сила чавкнет — и проглотит. Никто не возвращается. Все там исчезают.
— Учитель, — произнёс тяжело Вейдер, — вам не кажется, что что-то сильно не в порядке с миром Великой Силы?
Острый взгляд в ответ.
— Мне кажется, мой мальчик, что-то сильно не в порядке с самим миром.
— Хорошая задачка, — сказал Якс, медленно обводя всех взглядом. — Такое есть, хотя быть не может.
— Нет, Якс, — с лёгчайшей иронической издёвкой сказал Вейдер, — я не пил для храбрости перед тем, как привести принцессу на мостик Звезды.
Мара резко фыркнула. Пиетт мысленно проаплодировал своему командующему.
— Милорд, — признался гвардеец, оставшись невозмутимым, — сейчас мой ум перебирает самые невозможные варианты.
— Ну, — сказал Палпатин, — это как раз ещё не столь невозможно. Адмирал Пиетт, — тот вздрогнул, — вы присутствовали при операции около Хота. Какое у вас осталось впечатление от того, как она была проведена?
Пиетт посмотрел на Вейдера.
— Говорите, — сказал тот. — Чтобы вас это не останавливало, скажу сам: мне было крайне важно, чтобы повстанец Скайуокер был взят живым. Соответственно, операция, которая могла быть классической операцией на уничтожение, хромала на обе ноги. Я не знал, где находится мой… — он замолчал. — Да, Пиетт, вы же не знаете. Люк Скайуокер — мой сын. А Лея Органа — дочь.
Пиетт очень надеялся на то, что его вытаращенные глаза были таковыми только в течение двух секунд.
— Простите?
— Нет, Вейдер не шутит, — поморщился император. — Что есть, то есть. Грехи юности, чтоб их…
— Вот именно, — мерно ответил Вейдер.
Мара. Потом пришла Мара.
— Ты не возражаешь? — спросил его Палпатин. Он не возражал абсолютно. К Маре он привык, знал её с детства, ценил её ум и преданность. В последние четыре года, правда, отношения между ними были резко испорчены. Мара Джейд, узнав, что происходит, прямо сказала лорду Вейдеру всё, что она думает о его марафоне за сыном. Но три месяца назад всё вернулось на свои места. Они поговорили. Мара обеими руками поддерживала его план. И не заикнулась даже на счёт: я же говорила! Это было уже не важно. А они оба никогда не обращали внимания на неважные детали.
У Вейдера было сильное подозрение, что она не исполнила приказ безумного императора сознательно. Убить Скайуокера. Она была осведомлена о планах Вейдера и делала чёткое различие между своим учителем в нормальном состоянии — и состоянии безумия.
Кажется, Палпатин думал так же. Он не говорил, а Вейдер не спрашивал. Как всегда. Может, потому между ними и накопилось столько непонимания и гнуси, что они оба предпочитали молчать?
Мара пришла через пять минут после вызова, иронически поклонилась обоим от двери:
— Мара Джейд, Рука императора, прибыла по вашему приказу…
— Входи, — усмехнулся Палпатин. — Ну, как тебе Лея?
— В девчонке есть потенциал, — с лёгким удивлением ответила Мара. — Она сама этого не знает, но в ней мощнейший потенциал того, кем она могла бы стать. Не будь рядом с ней огузка Бейла и тощей Мотмы. Я в конце концов её пожалела, — сказала она серьёзно. — Ей этого не показала, но — какой красоты пламя могло бы гореть в ней!