Мендель скрещивал разные сорта гороха: с желтыми и зелеными семенами. Семена у гибрида получались сплошь желтые. Потому признак желтого цвета семян он назвал доминантным, а зеленого — рецессивным. От 258 высеянных горошин желтосеменных гибридов он получил 8023 горошины, из которых 6022 были желтые и 2001 была зеленая — иными словами, он получил пропорцию 3:1, обычную для каждой пары признаков — доминантного и рецессивного. Рецессивный ген, или определитель признака, проявлялся во втором гибридном поколении всякий раз, как по законам случайности сочетался с другим рецессивным геном.
Всего Мендель исследовал у гороха семь пар контрастных признаков. О результатах он сообщил обществу натуралистов города Брно, и его работа появилась в «Записках» общества. А там, по злой иронии судьбы, ее постигла худшая участь, какая, может постигнуть научный труд: пока сторонники пангенезиса, зародышевой плазмы и теории Ламарка нещадно сражались друг с другом, отстаивая собственные ошибки, она была заброшена, и раскопали ее только в 1900 году, когда три ученых снова открыли тот же самый закон.
Мендель штурмовал проблемы наследственности дерзко, отважно; Дарвин — несмело, порой сбиваясь с пути. Он со спокойной душой полагался на толки и пересуды доморощенных знатоков, так же как на собственные тщательные наблюдения. Он изучал не одно домашнее растение, а десятки и к тому же отдавал решительное предпочтение не растениям, а таким сложным и медленно созревающим существам, как обычные домашние животные. Он исследовал не два-три набора признаков, а все, какие только проявляли изменчивость, и сосредоточил свое внимание на мелких, едва заметных изменениях, мало подходящих для первоначальных работ по генетике. Он руководствовался, конечно, давним своим убеждением — в целом, возможно, и правильным, — что именно такие мелкие изменения в первую очередь существенны для естественного отбора. С другой стороны, в своей книге он фактически первый раз признал, что в образовании видов могут играть важную роль более резкие изменения, которым впоследствии предавал столь серьезное значение де Фриз. Как бы то ни было, но, по-видимому, Дарвин даже на время, ради конкретного исследования, не мог провести в своем сознании четкого различия между изменчивостью и естественным отбором, как не мог провести различия между собственно проблемой наследственности и старыми своими представлениями о влиянии среды, об употреблении и неупотреблении органов.
Может статься, что правильно подойти к этому вопросу ему помешала одна хорошая мысль, прочно им усвоенная. Когда-то скотоводы показали ему, каким образом могут в природе возникать разновидности. Вероятно, он считал, что они так же точно покажут ему, каким образом возникают сами изменения. Соответственно первый том его книги представляет собой не что иное, как исследование о скотоводстве, весьма, впрочем, ученое и вдумчивое. Здесь есть главы, изобилующие фактами — нередко извлеченными из глубины веков — о всех общераспространенных видах домашних животных. Мы узнаем, что древние египтяне держали кошек, древние ассирийцы — собак, древние римляне — болонок. Дарвин изучает не только породы, но и тех, кто их выводит, объясняет их методы, их психологию, их побуждения. Так и слышатся здесь отголоски бесед в сельских пивнушках. «В одном немецком ветеринарном журнале, — увлеченно рассказывает Дарвин, — барон Камерон дает отпор тем, кто не оценил по достоинству английскую скаковую лошадь: пусть они попробуют назвать хоть одну стоящую лошадь на континенте без примеси английских кровей». И серьезно цитирует известного специалиста по разведению шортгорнов:
«Глаз в разное время выглядел по-разному: бывал глаз горячий, навыкате; бывал глаз сонный и запавший, но обе крайности эти слились и дали нечто среднее: глаз крупный, ясный, выпуклый, с мирным, спокойным взглядом».
Ну кто еще мог бы описать тварь — или творение — с такой силой выразительности?..
Второй том посвящен главным образом проблеме наследственности, и здесь опять невольно восхищаешься способностью Дарвина охватить несметное число фактов. Ему знакомы все явления, которые изучал Мендель, и еще гораздо больше. Для него не секрет, что признаки в гибридах не обязательно «сочетаются» друг с другом, а могут и резко контрастировать, что они могут быть сцеплены с полом, что один может быть доминантным — или, пользуясь его словом, «преобладающим» — по отношению к другому, так что этот другой исчезает в одном поколении и вновь появляется в следующем. Однако факты эти не так уж много ему говорят потому, в основном, что ему представлялись более важными другие факты.