Доктор Франк, уверяя, что Антон не умирал окончательно, не знал о его видениях ли, снах ли, — бред ли это был? То, что яркими, но рваными обрывками помнил Антон. Странные образы стали всплывать внезапно и гораздо позже, почему Антон и не рассказал о них Франку в период своего последующего исследования и восстановления на земной базе под наблюдением доктора.
…В мрачное и запредельное место, где он валялся на склизком полу среди густого смрада, пришёл Хор-Арх. И положил на рану Антона нечто, пронзившее космическим холодом. Это был прозрачный и невероятно тяжёлый камень, но камень пульсировал и шевелился на его груди как живое существо, в то время как сам Хор-Арх стоял заметно в стороне. Антон отчётливо видел тогда всё, поскольку сознание вернулось к нему. Дневной свет проникал в полуподвальное помещение через мутные круглые окна под самым потолком. Сам низкий потолок был жуткого какого-то цвета, то ли настолько грязный и закопчённый самой древностью, то ли сам камень имел такой гнетущий вид. Он был настолько близок к его глазам, что встань он, и голова упёрлась бы в него. Мучительность его нависания и отчётливые передвижения огромных пауков на нём, вызывали отвращение, пограничное с ужасом. Но тотчас же он забыл обо всём, поскольку закричал от жесточайшего проникновения вглубь раны словно бы твёрдого пламени, даже не подозревая никогда о существовании подобной боли. Она прошла сквозь позвоночник и будто бы оплавила костный мозг внутри, а выходя наружу растекалась горячей и быстро остывающей водой, в которую он погружался весь целиком… Уже в следующее мгновение он сидел на белом берегу. Зелёная стена зарослей стояла позади, а впереди, набегая на босые ноги тёплой волной, безмолвствовал (именно безмолвие и поражало) синий океан. Антон легко встал и пошёл. И сколько он шёл, было непонятно, но вода как была, так и оставалась по колено. Нырнуть и поплыть было невозможно. Вокруг ничего не было, кроме гладкой и отсвечивающей кристаллическим блеском поверхности загадочного водоёма. Ни берегов, ни облаков сверху, поскольку и само небо было точно таким же — потрясающе-синим и пустым. Он очнулся от прикосновения Хор-Арха, и опять оказался на белом берегу.
— Это моя память, — сказал гном, — и не пытайся плыть. Я сам никогда не плавал и не знаю, как это происходит, поэтому у тебя ничего не получится. Самое большее заходил по колено и всё. Наши океаны не такие, как океан на Паралее, и не такие как ваши на Земле. — Антон не удивился, что он знает о Земле, но присмотревшись, увидел, что вода стоячая и больше похожа на зеркало, лежащее внизу и отражающее синее, как самый изысканный сапфир, небо. Возможно, это был именно отражённый свет, а не цвет самой субстанции, которую он принял за океан. Утратив интерес к бесполезной мелкой воде, Антон повернулся к зелёной растительной стене. Листья поражали размерами. Каждый был со среднюю столешницу, не меньше, и все они имели непривычную конфигурацию. В белых цветах блестела кристаллическая роса, гранённая, как бывают огранёнными только ювелирные камни! И сами чаши цветов настолько несуразные по величине, что в любом из них как в тазу мог бы поместиться ребёнок. Словно в ответ на его мысль-образ из одного такого «цветочка» высунулось розовощекое и смеющееся лицо. Тельце упитанного голенького ребёнка было там, он елозил и норовил выпасть.
— Сказка, — сказал Антон, — как в мультике. Он там вырос? Эльф?
— Почему эльф? Это твой будущий сын. Он играет, он забрался туда, своевольничает, весь в тебя.
— Где же мать? — спросил Антон. — Почему не следит?
— Она будет далеко от него. Он будет счастлив и без неё.
— Будет? Когда это? Как это? Без матери и счастлив? — Уже потом сон-видение свяжется у него с Голубикой, которой не суждено было стать матерью никогда…
Кристалл, положенный на прободение Хор-Архом, вдруг провалился внутрь полностью, стал огнём настоящим, запылал, сжигая сердце, лёгкие, и Антон решил уходящим сознанием, что это смерть, потому что огненная стрела повторно пронзила позвоночник… Очнулся он совсем один, в темноте, вернее, в серой простыне, которую с омерзением отбросил. Рядом не было ни Хор-Арха, ни синей субстанции непонятно чего, ни сказочных лесов с листьями-столешницами. Никакой боли, ни малейшей, не было, но и раны не было. Он потрогал место ранения — гладко. Ровная безболезненная кожа. Только пить хотелось настолько, что даже губы нельзя было разжать, казалось, они оторвутся друг от друга с кусками кожи, настолько ссохлись. И облизнуть их было нечем, во рту тоже была сушь…