Там, где ступает Айнора, время колеблется, будто вспоминает себя, а слова рушатся в безмолвие и обретают на дне пустоты новый смысл. Ее присутствие оставляет едва заметные трещины в душах — тончайшие отметины, по которым можно отмерить цену собственного бытия. Когда же она исчезает, гаснет мягкое серебро ее крыльев, и мир коротко вздрагивает, признаваясь, что на миг стоял ближе к бездне, чем к свету.
Рукой ее всемогущей направлены избранные души, которые получает одновременно и дар и проклятье."
Ралиса перевернула свиток.
Притча "О трех Зеркалах Рассвета":
"В эпоху, когда небо еще было живым, три подруги-жрицы попытались удержать ускользающие грезы мира, выкрав у Бездны зеркала, отражавшие прошлое, настоящее и грядущее. Но когда они подняли артефакты, из трещин между отражениями вырвался яркий луч и пронзил девушек, наделив их необычайной силой, но забрав их тело и форму. Тогда подруги поклялись хранить каждая свой мир.
Судьба, которая смотрела в отражение настоящаего, стала отвечать за события в мире людей. Айнора думала о будущем и отправилась в Пограничье плести свои нити времени.
Третьей жрицей была Ретия, чье лицо навсегда растворилось в отблесках зеркала прошлого. Когда луч пронзил ее тело, она ощутила боль каждого утратившего память и сладость каждой забытой радости.
Ретия не ушла ни в мир людей, ни в Пограничье. Ее тропа пролегла глубже, в так называемые Склянки Времени — бездонные своды под слоистыми корнями мироздания, где отзвуки событий слагаются в стеклянные песчинки. Там она выстроила Хранилище Эха: библиотеку без стен, где вместо полок — застылые волны времени, а вместо книг — теплые сгустки воспоминаний. Путь к ней неведом живым, но каждый, кто тоскует по утраченному мгновению, уже касается ее дара.
Так три подруги-жрицы, лишенные тел и одаренные силой зеркал, разделили друг с другом вечную стражу:
Судьба — за живое настоящее,
Айнора — за зыбкое будущее,
Ретия — за хрупкое, но необходимое прошлое.
Чтобы миры не рассыпались, а сны не растворились в вечной тишине.
Далее шли сухие наблюдения историографов, записанные на других свитках:
— Рост неопределен; изображение меняется в зависимости от рассказчика.
— Сопровождается эффектом "несовпадения тени".
— Владение меткой не уничтожает тело, но стирает родственные линии, делая носителя "осевым узлом".
Последняя строка прятала приписку чужим почерком:
"Носитель подвержен синдрому зеркальной лихорадки: душа ищет отражение, и не находя себя умирает повторно".
— Это все записи о метках Айноры. Здесь они хранятся, — произнесла проводница душ.
Она сделала еще один аккуратный шаг и взяла другой свиток:
"Метка Запредельная — единственная из класса Ω. Каждая правка переписывает причинность на 12 слоев. Плата за использование — синдром пустоты (утрата личностных связей, память распадается после 30 вмешательств)."
Дальше мелькали списки катастроф: Крушение Оси Полдня, Песчаный Меандр, Падение башни 689. Ралиса поискала глазами полуостров Ванна — тот самый, что исчез из карт пару лет назад. Пусто. Значит, сведения стерты.
— Кто‑то затер данные, — заметила она. — Зачем скрывать недавний коллапс?
В строках припиской значилось:
"НОСИТЕЛЬ = ≠ одному субъекту. Возможна гибридизация меток с Лестницей Перехода и Памятью Разлома. Вероятность — 1:10⁹."
Руки невольно сжались в кулаки. Имя Тенникса не было здесь написано, но именно он грозился "сдвинуть" границы миров. Возможно именно эти исследования о гибриде меток и пытался найти предатель в стенах Архона.
Ралиса вернулась к помосту‑компасу. На лепестках горели символы, но два из них оставались темными. Она опустила ладонь на пустую восьмерку. Вспышка, и перед ней появилась голограмма, похожая на модель.
Расклад по классам:
I — правка часа, обратима сезоном;
II — правка года, стирается коллективным ритуалом, важны воспоминания;
III — правка века, ломает культурный слой;
Ω — ломает аксиомы.
Свиток, который продолжал летать рядом с проводницей душ, продолжал впитывать новую информацию.
Его края рябили, будто ткань реальности на мгновение становилась жидкой, позволяя вплестись новым строчкам. Чернила вспыхивали медленным фиолетовым огнем, оставляя зеркальную пыль, и каждое свежее слово било колоколом тревоги в груди Ралисы.