— У нее нету семьи, верно? — заметила Арлин, тихонько дотронувшись до мерцающего образа Марты. Казалось, что чуть стоит протянуть руку дальше, и пальцы почувствуют тепло кожи, но видение было эфемерным. — Но это не сделало ее сердце каменным. Она не выглядит одиноко.
— Семья — это не всегда кровь, — отозвался Морок. — Иногда она — это те, кому мы помогаем, те, о ком заботимся, даже если они приходят в нашу жизнь всего на несколько дней или вовсе на одну ночь.
Видение начало мелькать новыми сценами. Однажды суровой зимой Марта нашла у своего порога молодого мужчину, который практически замерз. Он был худым, лицо опухло от холода и голода, а губы потрескались и посинели.
Много не раздумывая, женщина затащила незнакомца внутрь, растопила печь, достала оставшуюся краюху хлеба, нагрела воды и уложила его на теплый матрас. Она даже не спросила его имени. Лишь когда мужчина пришел в себя и захотел рассказать о себе, она ласково положила ладонь ему на плечо и произнесла: "Можешь рассказать, если хочешь. Но если это принесет тебе боль — пусть останется в тишине".
В ее словах не было ни капли осуждения, ни ненужного любопытства, лишь желание помочь человеку и возможно дать шанс начать все сначала.
Когда мужчина ушел спустя несколько дней, он оставил на деревянной ставне ее дома аккуратно вырезанные слова: "Время добра не забывает".
Арлин поняла, что именно так люди и помнили Марту: она не задавала вопросов, если человек был не готов отвечать, не требовала платы, если у него не было средств. Она просто делала то, что считала нужным. Ее дом стал тихим пристанищем для заблудших, которые искали не только исцеление тела, но и покой для измученной души.
Другие сцены из ее жизни тоже промелькнули перед глазами Арлин: девушка, у которой Марта вылечила воспаленные легкие, приняв ее в дом на целый месяц; старик с больными суставами, которому она передавала мазь на основе лекарственных трав; дети, по ночам дрожащие от лихорадки, и Марта, меняющая холодные компрессы на их лбах…
Маленькие добрые поступки, словно искры, освещали этот мир и делали его лучше. Может, никто не записывал их в летописях, никто не считал их подвигами, но каждый, получивший помощь, нес в душе благодарность и свет.
Когда подошел ее последний час, Марта не боялась. Она чувствовала, что тело ее слабеет, но душа оставалась спокойной, словно озеро на рассвете. Глаза ее смотрели в окно на сад с тем же теплым блеском, каким она некогда смотрела на детей и страждущих. Вокруг собрались несколько соседей, тихо стояли и ждали, не зная, как проявить свою скорбь. Марта лишь попросила дать ей последние травы, чтобы она могла облегчить страдания своего организма, но и это было не из страха — скорее она хотела, чтобы уход был мягким, не вызывающим лишних тревог у окружающих.
Арлин и Морок увидели, как душа Марты покинула ее тело, окруженное голубоватым сиянием. Легкое дуновение ветра пробежалось по саду, листья на траве зашевелились, и колокольчики лавандовых соцветий качнулись, словно приклоняясь в последнем поклоне. Для знахарки прощание с жизнью стало естественным, почти нежным переходом, где не было страха или отчаяния. Она ушла так же тихо, как жила, оставив после себя бесчисленное количество светлых воспоминаний и душевного тепла.
— Ее переход был легким, — прошептала Арлин, и слеза скользнула по ее щеке.
— Она приняла свою судьбу, — ответил Морок. — И потому обрела покой. Она не держалась за жизнь отчаянно, не пыталась сохранить что-то, кроме добра, что сама сеяла в сердцах людей.
Сердце Арлин сжалось: ведь именно такой уход казался ей самым естественным и правильным. Она вновь подумала о бабушке.
Внезапно пространство вновь завибрировало, словно невидимая рука перевернула страницу огромной книги судеб. Видение Марты и ее деревни стало расплываться, будто его укрывал плотный туман, а затем и вовсе исчезло. Взамен перед ними начал вырисовываться совершенно иной пейзаж.
Теперь Арлин увидела шумный город, окруженный высокими каменными стенами. Пыльные улицы были узкими, и по ним текла мутная вода после недавнего дождя, собирая под ногами прохожих липкую грязь. Каменные дома нависали над улицами, затмевая солнечный свет, а богато украшенные вывески некоторых лавок кричали о солидном состоянии их владельцев. Шум сотен голосов сливался в неразборчивый гул.