— Это место всегда жило торговлей, — произнес Морок. — Здесь деньги стали мерилом всего: уважения, статуса, безопасности.
Они оказались в просторном кабинете, стены которого были увешаны картинами, а пол застелен дорогим ковром. В центре комнаты стоял массивный дубовый стол за которым сидел тучный мужчина. Он восседал так, будто этот стол — его личный престол, а в руках его власть над каждым в этом городе. Его одежда была расшита золотыми нитями, на пальцах поблескивали перстни. С первого же взгляда становилось понятно, что этот человек был ослеплен жаждой обладания и власти.
— Это Левор, городской казначей, — представил Морок. — Для него богатство стало смыслом жизни. Он не умел быть довольным тем, что имел, и все время жаждал большего.
Арлин вгляделась в лицо мужчины: жирные складки, выступающие над воротом дорогой рубахи, тяжелые веки, маленькие глаза, которые все время бегали туда-сюда, высматривая, где еще можно урвать себе выгоду. Рядом с ним стоял сундук, доверху набитый монетами, а на столе были разложены свитки с записями о налогах и долгах. Его широкие губы двигались в такт жадным мыслям, будто он пытался пересчитывать деньги даже в уме.
К кабинету Левора подошел бедняк, одетый в рваную одежду, с опущенными плечами и дрожащими губами. Он умолял о пощаде за неуплаченные налоги, пытаясь объяснить, что на его семью свалилась череда бед: неурожай, пожар на складе, болезнь жены. Но Левор отмахивался, словно от назойливой мухи.
Глядя на него, Арлин слышала, как его мысли прорезаются в окружающем пространстве: "Ленивые нищеброды! Если у него нет денег, значит, он плохо работает".
С презрением в голосе Левор приказал охране вышвырнуть бедняка вон.
В другом видении показалась сцена уже из его дома. Жена Левора была одета, казалось, не менее пышно, чем сам казначей. В ее глазах читалась усталость и страх. Она пыталась поговорить с мужем о детях, о том, что им не хватает внимания отца, что они растут замкнутыми и чураются других. Левор же отвечал ей сурово и коротко, требуя, чтобы они перестали бездельничать, ведь игра — пустая трата времени, а им нужно учиться умножать капитал.
Дом, несмотря на богатое убранство, дышал холодом и отчуждением. Никто не улыбался искренне, никто не чувствовал себя счастливым; злато в сундуках никогда не могло заменить любви и тепла.
Шли годы, а Левор продолжал красть из казны, оббирая как сам город, так и простых людей. Он перепрятывал золото по схронам, возводил себе тайные помещения, где складывал сундуки со своей добычей, и упивался мыслью, что все вокруг зависят от него.
Его любимыми моментами были те, когда кто-нибудь из знати кланялся ему, прося отсрочку по выплатам. Левор пил эти унижения как сладкое вино. Но внутри него всегда оставалась черная дыра неудовлетворенности: сколько бы он ни накапливал, ему все казалось мало.
Арлин почувствовала горечь. Она видела, что даже когда мужчина получал выгоду, он оставался загнанным в клетку собственной алчности. Свойственная ему жестокость не была просто жаждой власти — в ней выражалась его неспособность почувствовать радость. Парадоксально, но он жил среди золота и роскоши, однако в душе царила нищета.
Наконец видение перенесло Арлин и Морока в спальню Левора, где тот лежал на огромной кровати с бархатным балдахином и скручивался от лихорадки и слабости. Его дети стояли возле него — мальчик и девочка. Глаза их были полны страха и печали, и все же в глубине зрачков теплился огонек любви к отцу. Жена тихо плакала в платок, а сам Левор с трудом приподнялся, пытаясь выхрипеть какие-то слова. Когда он заговорил, то все, что смог сказать, было: "Ключи… ключи от сундуков… я не успел перепрятать. Они… там…".
При упоминании о богатствах его глаза на пару секунд блеснули, а потом просто замерли. Даже в последние минуты он думал лишь о золоте.
— Но его семья оплакивает его, — удивилась Арлин, чувствуя раздвоенное чувство: с одной стороны — это человек, погрязший в грехах, а с другой — он все же имел любящих жену и детей.
— Любовь бывает слепой, — ответил Морок. — Они видели в нем только отца и мужа, не зная, сколь далеко зашли его преступления и сколь глубоко пустила корни его алчность.
В тот момент, когда душа Левора покидала тело, Арлин увидела, как она корчится, словно цепляясь за невидимые золотые монеты. Вспышки темной энергии, похожие на щупальца бездонной пропасти, обвивали его духовную сущность. Он пытался вырваться, кричал, но собственная жадность схватила его, не давая спокойно уйти. Вопли его души отозвались эхом, пронизывая пространство между мирами.