Глядя на это, Арлин почувствовала острую боль и жалость — ведь в его жизни могло быть место искреннему счастью, семейным моментам, светлым воспоминаниям. Но золото поглотило его душу, выжгло в ней все сострадание и любовь.
— Он сам создал свой ад, — прошептала Арлин. — Никто не сможет спасти того, кто вгоняет себя в могилу собственными руками.
— Такова сила порока, — холодно добавил Морок. — Часто люди сами выбирают оковы, которые не дают им освободиться даже после смерти.
Когда видение исчезло, Арлин ощутила, как они с Мороком снова вернулись в его обитель. Уже знакомые стены, пол, казавшийся одновременно твердым и призрачным, и золотистый свет сотен душ в часах вдали другой комнаты.
Девушка была поражена путешествием в Долину Смерти. Благо в присутствии Морока больше не было острой настороженности. Она вдруг почувствовала его прохладную руку на своей ладони. Горло ее сжалось, а сердце словно пропустило удар.
— Две судьбы, две дороги, — произнес Морок, обведя Арлин спокойным взглядом. — Ты видела, как по-разному души покидают этот мир. Одна уходит легко, другая — в муках. Что ты думаешь теперь?
Арлин опустила глаза. Ее сердце разрывалось от эмоций. Она вспоминала нежный переход Марты, почти благословенный, и мучительную агонию души Левора, которая не смогла расстаться с земными сокровищами. Перед ее мысленным взором появлялись образы людей, которых Марта спасла, и образы сирых и убогих, которые Левор отталкивал и презирал. Вновь мелькнул образ ее милой и любимой бабушки. Девушка почувствовала, как горечь застревает в горле, мешая говорить. Ей хотелось воскликнуть, что это несправедливо: почему добрые люди уходят тихо и без лишнего почета, а злые оставляют за собой тень, и их семьи все равно оплакивают их?
Однако она уже и сама понимала, что ищет справедливость в мире, где сама Смерть стала ей учителем. И быть может, она заключается в том, как каждая душа несет на себе отпечаток собственной жизни, вплоть до самой кончины и дальше, за ее грань.
"Не сама смерть определяет человека, а жизнь, что он прожил", — подумалось ей.
Наконец Арлин глубоко вздохнула и ответила вслух.
— Я думаю, что не смерть определяет человека, а жизнь, что он прожил. Жизнь полная любви, даже если тихой и неприметной, оставляет после себя покой. А жизнь, прожитая в погоне за чем-то внешним, пусть и ценным в глазах людей, может обернуться бессмысленным страданием.
Она подняла взгляд на Морока, она хотела увидеть его глаза, но капюшен все также скрывал его лицо. Вместо лица маска мглы. Девушке все больше хотелось узнать есть ли за ней лицо...
— Именно так, — кивнул жнец. — Теперь ты начинаешь понимать.
В тишине, которая последовала за этими словами, Арлин ощутила, как внутри нее что-то меняется. Ее страх перед неизбежным стал тише, а вместо него проснулся новый вид смирения и ответственности. Она поняла, что сила смерти — это не только страдание и отнятие жизни. Это и переход, это завершение пути, к которому человек идет с первого своего шага. Каково будет это завершение — зависит только от того, какие выборы люди совершают, как они живут и с чем согласны мириться.
В глубине души Арлин все еще бушевала буря чувств: жалость к Левору, восхищение перед Мартой, воспоминания о бабушке, страх перед будущими уроками, которые Морок мог показать ей. Но вместе с этим зарождалась тихая уверенность: теперь она знала, что можно самой выбирать свет или тьма — ведь сама природа таких выборов стала ей очевиднее. Несмотря на то, что она находилась рядом с самим проводником душ в его пугающем величии, ей казалось, что впервые она по-настоящему видит красоту жизни — в подробностях, в маленьких радостях и добрых делах, которые порой так легко упустить из виду.
Арлин посмотрела на Морока и ощутила в его присутствии не только холод, но и особый оттенок печали, какой-то древний скорбный груз веков. Раньше она видела лишь страшную фигуру с часами в руках. Теперь в ее глазах он стал кем-то вроде стражника, который вглядывается в каждую душу, проводя ее в последний путь. И от этого открытия по спине Арлин пробежал трепет. Девушка вдруг поняла, что испытывает к Мороку непонятное, но глубокое чувство, соединяющее страх, почтение и смутное доверие.
— Мир так многогранен, — произнесла она почти шепотом. — Я столько раз смотрела на него поверхностно. Сколько же вопросов мне еще предстоит задать… И сколько ответов я, возможно, не захочу услышать…
— Все люди были такими, — сказал Морок, его голос прозвучал отстраненно и задумчиво. — Но в том и заключается твое странствие: понять нечто большее и понести это понимание дальше — к тем, кто еще может успеть изменить свою судьбу.