Ночью (если понятие «ночь» здесь можно было применить, ведь в Пограничье царил свой особый цикл сумрака и полутьмы) он сидел посреди руин храма, с разбитыми колоннами, пытаясь понять, почему это место кажется таким мрачным. Ему открылась одна из забытых тайн. Это место поглотило слишком много беспокойства и вины, а потому даже стены там сочились этими чувствами. Морок ощутил, что если он останется здесь, вся его эмпатия к живым душам может раствориться в безысходности, в меланхолии, а возможно, и в нескончаемой горечи. Это пугало его.
После этого он решил перебраться в пустынные залы, залитые постоянным мерцающим светом, откуда открывался просторный вид на «горизонт» Пограничья. Там он провёл немало времени, бродя по просторным комнатам с мозаиками на полу, но вскоре обнаружил, что эти залы, как ни странно, пробуждали в нём ощущение лишённости. Пространство, столь большое и не заполненное ничем, словно впитывало его мысли, унося их прочь.
Морок понимал, что ему нужно найти место, где он мог бы сохранять свою связь с человеческой природой — тот самый мост, позволяющий ему испытывать сострадание. Однако Пограничье не всегда распахивало свои тайны сразу. Ему пришлось долго блуждать, и в одну из таких вылазок он наткнулся на огромную библиотеку песочных часов.
Точнее сказать, не столько обнаружил, сколько это место само «позвало» его. Помнил он следующее: после встреч в коридорах с другими жнецами, где один за другим скользили чёрные силуэты в капюшонах, Морок ощущал усталость от этой внешней холодности. Ему хотелось отдохнуть, отрешиться от чужих звуков, одновременно отвлекаясь от стонов потерянных душ, доносившихся порой с разных сторон. И тут он заметил мерцание, исходившее из-за массивной двери, украшенной металлическим орнаментом в виде спирали.
Морок толкнул дверь, и перед его взором предстали стеллажи, уходящие ввысь под своды зала. Каждая полка была уставлена песочными часами. Размеры этих часов были разными: от миниатюрных, помещавшихся на кончике ладони, до громадных, высотой в человеческий рост. Мягкий золотистый свет, словно изнутри часов, освещал зал, и это свечение было то ярче, то слабее — всё зависело от движения песка в этих сосудах времени.
Морок осторожно приблизился к одному из стеллажей. Он взял в руки небольшие песочные часы, при этом заметив, что на поверхности стекла поблёскивают искры души. Когда он чуть наклонил их, чтобы рассмотреть, песок зашевелился, но не обычными золотистыми крупинками, а крупицами памяти — в них таились фрагменты человеческих судеб. На миг молодому жнецу почудилось, что он слышит голоса тех, кому принадлежат часы: радостные крики детей, стук дождя по крыше, смех, слёзы, шёпот мольбы — словно перед ним как на картинке раскрывалась судьба человека.
Он аккуратно поставил часы на место и прошёлся вдоль стеллажей. Удивительным образом каждый предмет на полках был уникален. Это могли быть часы с тончайшими вставками из хрусталя, с резным деревом, оплетённые металлической оправой или же почти невидимые, будто сотканные из тумана. Однако все они мерцали, и каждый раз при их переливе Морок ощущал тихий отклик в глубине собственной души.
Тогда он понял, что эта комната не просто место хранения. Это пространство, где каждые часы становятся историей, судьбой, памятью о чьей-то жизни. Морок вдруг осознал, что его сострадание к людям не есть слабость, а скорее нить, связывающая его с ними. То, о чем со временем он стал забывать...
С тех пор библиотека песочных часов стала его «домом». Морок обустроил для себя там небольшой уголок. Там он просматривал песок судеб, учился чувствовать тонкие переливы каждой души, которая должна была пройти через его руки.
Многие жнецы удивлялись, зачем ему все эти часы. Кто-то посмеивался, считая, что Морок слишком романтизирует процесс умирания. Но были и те, кто с глубоким уважением относился к его тяге к пониманию. В конце концов, в Пограничье никто не мог точно сказать, сколько форм может принимать человеческая душа.
Морок почувствовал лёгкую дрожь в груди, вспомнив, как далеко он зашёл с тех пор, как впервые увидел Пограничье. Теперь, наблюдая за тихой жизнью жнецов и осознавая, что у каждого из них есть своя комната, своя тайна и свой способ справляться с бременем чужих судеб, он лучше понимал слова Дрейвана. Свобода воли — дар, а иногда и проклятие. Каждый жнец решал для себя, что означает быть проводником между жизнью и смертью: холодная отстранённость или трепетная забота, безразличие или поиск гармонии.