– Мдаа! Большой вы оптимист!
– Вы угадали – оптимист! Хотя бы потому, что не поддаюсь самообману! Не люблю себе врать! (Хохочет.)
Мне почудилось, будто ему далеко вторило эхо – не то с гор, не то со стороны моря. Мурашки пошли по спине…
Устроившись в каюте, долго не мог заснуть – вспоминал диалог с улыбавшимся пассажиром-«мефистофелем». Сложно ли ему, легко ли жить? Быть может, смысл «черного оптимизма» – в подспудном ожидании неожиданной и желанной радости от чего-либо светлого, обязательно прорвущегося сквозь пелену отрицания всего и вся? Если так – он игрок, артист! Сильная краска: постоянно вещать что-либо отрицательное, страшное, злое – с улыбкой. С очаровательной улыбкой или хохоча! Чтобы «не сглазить» ожидаемого светлого, радостного?
«Астра» – судно югославской постройки, повидавшее виды, свой срок (30 лет) отработавшее. Но подлатанная, подкрашенная, она продолжает трудиться и зарабатывать деньги. И немалые! – для приватизировавшей его компании дельцов. Из-за нерасторопности нашего директора, постоянно объясняющегося мне в уважении и любви, только я – самый пожилой из всей группы – просидел три часа на нижней палубе в ожидании каюты. Ходили мимо люди, очень разные – дамы, жаждущие знакомств, деловые мужчины, влюбленные, под хмельком… Среди них увидел того, который звал Фараду «Эх, Семенов!» – его почти внесли в каюту. Мой «Мефистофель» не появлялся. Многие меня узнавали, некоторые просили автограф, все выражали соболезнование по поводу моей неустроенности. Одна дама приглашала к себе в каюту. Не решился… Знойная уж очень. Подошла девица, представилась официанткой, спросила, не нужно ли чего-нибудь принести. Очень кстати! Но не бросишь же чемодан и в ресторан его не понесешь. Принесла ужин… На палубе, воспользовавшись вместо стола чемоданом, вкусно поел и даже пригубил «капитанские» 100 граммов, положенные за первым ужином. Разговорились.
– Я сама из Одессы. Ведь «Астра» приписана к одесскому порту. У меня вопрос есть, можно?
– Да, да, конечно.
– Неужели правда, что когда на сцене артисты поцелуются, у них любовь возникает?
– По ходу сценического действия и да и нет…
– А в жизни?
– Вряд ли. Или редко…
– Спасибо.
– За что?
– Не хотела мужа в драмкружок отпускать – там с одной девчонкой целоваться требуют. Боялась, ревновала. Теперь вот с вами поговорила, и с вами согласная – отпущу. Пусть идет, пусть целуется. Мне плевать! А на спектакль – хоть убей! – не пойду. Если хоть раз ночевать домой не придет – сама в драмкружок запишусь! Посмотрим, кто из нас артист получше! Спасибо вам!
Наконец я один в каюте! И хотя она двухместная, но тесная, мрачноватая. И… благоухающая дорогими духами. Горничная объяснила: «До вас тут плавала парочка. Они уронили и разбили флакон французских духов. Так что нюхайте на здоровьичко! На весь круиз хватит. Стойкие духи. Я бы с удовольствием у себя дома такие разбила!» Окошка-иллюминатора нет. Только кондиционер. С характером: дарит или жару или холод. Средняя температура не в его компетенции.
Сирена. Музыка! Отчалили! 12 ночи!
Спать, спать, спать…
Первая сцена, снимавшаяся рано утром на борту судна, насторожила, но и приятно обрадовала. Насторожила – «глубиной философских мыслей», сравнимых лишь с шекспировскими.
Я: Вот они, Дарданеллы!
Дочь (по роли): Папа, это Босфор.
Я: Это Дарданеллы…
Дочь: Это Босфор…
Я (нервно): Это Дарданеллы, это Дарданеллы, это Дарданеллы, а потом Босфор…
Подходит Севела в роли капитана судна.
Капитан: Это Босфор, а потом будут Дарданеллы.
Я (обрадованно): Ну вот, слышишь. Я же тебе говорю, доченька, – это Босфор, а потом будут Дарданеллы.
А обрадовала сцена тем, что Севела оказался очень хорошим правдиво-органичным, как мы говорим, – артистом.
Когда пассажиры узнают, что вот этот полненький, симпатичный дядечка и есть сам Эфраим Севела – реакция одна и та же: «О-о-о-о-о-о!» Значит, знают, ценят, раз «о-о-о-о-о-о!». Почти все пассажиры наблюдают за нашей работой. В паузах между съемками – подходят, задают вопросы.
Подошел мужчина средних лет.
– Прошу автограф.
– На паспорте нельзя. Нет, нет. И на денежной купюре нехорошо… Ну, что вы, где это видано, чтобы артисты на грязных носовых платках оставляли свои автографы? Нет!.. На фотографии Сталина? Принципиально – нет-нет! На ладони? Вы что, смеетесь надо мной?