Вот сейчас он позовёт, а она побежит. Саша уже сейчас, заранее, чувствует радость от этого бега, она слегка подскакивает на месте — так ей хочется сорваться и пуститься бегом. Саша заранее улыбается, кивает Курбатову Константину.
А он?
Он молча проходит мимо Саши. Как будто здесь вообще никакой Саши нет. Прошёл, прошелестел травой, наступил на цветы земляники. Как так? Почему? Разве можно вот так — мимо человека? Как будто она — пустое место. Разве может человек быть пустым местом?
А он, Курбатов, вдруг громко позвал:
— Валя! Туманова! Пошли шарик покидаем! Я тебя ищу, ищу…
И Валя Туманова оставляет в беседке зелёную свою бесконечную жилетку.
— Иду! Только у меня ракетки нет! И я не умею играть!
— Научу, — отвечает он. — Ракетка у меня есть запасная, олимпийская.
Саше олимпийскую ракетку не предлагал!
Саша остаётся на поляне, они проходят, не замечают её. Константин Курбатов проходит. А за ним Валя Туманова, красивая, нежная, кудрявая. «Ну до чего противная, — думает Саша, — ставит из себя! Ненавижу! На всю жизнь!»
А трава уже не такая зелёная. И небо не такое чистое. И земляника не такая душистая. Ах ты Туманова-растуманова! Сидела бы и вязала свою дурацкую жилетку. Подумаешь, коса! Если бы мама не гоняла Сашу в парикмахерскую, может, у Саши бы коса выросла ещё и получше. Вот так.
Там, на площадке, щёлкает лёгкий пластмассовый шарик: «Цок-цок! Цок-цок!» Летает над столом, как маленькая белая птица. Смеётся Валя Туманова. Смех у неё тоненький, притворный. Неужели такой смех может нравиться такому умному и замечательному человеку — Курбатову Константину.
Не становится легче от этих мыслей.
Саша бредёт по дорожке. Над кустом смородины повисла неподвижная зелёная стрекоза. Саша знает одно: когда она, Саша, вырастет, то станет астрофизиком. Или врачом в Антарктиде. Или полярной путешественницей. Начинается пурга! Не ныть, вперёд, отважный отряд! Меховую одежду продувает насквозь. Воет злой ветер. Но мы откроем новые земли! Мы отважные геологи! И астрофизики! Астрофизики никогда не плачут. И антарктические врачи — тоже никогда. А уж полярные путешественницы тем более. Полный вперёд! Примите радиограмму! Просто мошка в глаз влетела. Бывают такие противные, мелкие, почти невидимые мошки. Из-за них слёзы катятся по щекам, стекают с подбородка и падают в траву.
Кто главный герой?
Эту главу я хочу начать с прямого обращения к тебе, читатель. Эти прямые обращения уже не раз встречались тебе в повести. Зачем они нужны?
Мне хотелось бы, чтобы ты, читая книгу — не потом, а прямо во время чтения, останавливался и задумывался. О себе самом. И представлял бы себя в разных ситуациях, которые происходят на страницах — в классе, в лагере, дома, во дворе. Чтобы ты думал, разглядывал, и в это время старался понять себя, своих друзей, родителей, бабушек, вожатых, учителей. Понять свою жизнь, свой характер.
Мне кажется, что ты это можешь. Ты уже не маленький, мой читатель. Умеешь думать. А если не думать — какой интерес? Тогда и читать неинтересно, и писать не хочется.
А теперь вернёмся к Сашеньке.
Сашенька сидит на берегу. Солнце пляшет в воде, она лёгкая, звонкая, бежит по камушкам. Речка Истра бежит быстро.
Сашенька бормочет:
— Речка Истра бежит быстро. Речка Истра бежит быстро.
Складно получается. Красиво. Да это же стихи. Вот так раз. Кто умеет сочинять стихи? Курбатов Константин, может быть? Это не ракеткой махать. Стихи — это стихи.
— Речка Истра бежит быстро. В речке камушки на дне. Хорошо поплавать мне.
Сашенька сам удивляется. Так легко сочинились стихи. Он нисколько даже не старался. Если так дело дальше пойдёт, можно за одну неделю, ладно — за две, целую книгу стихов насочинять. И потом эту книгу напечатают в типографии. А на обложке заметными буквами будет напечатано: «Черенков Александр. Стихи». И книга будет продаваться в киоске напротив школы. Вот кончились уроки, все выходят, и Саша Лагутина впереди всех бежит. Она летит, летит. И вдруг замирает. Она видит за стеклом киоска скромную коричневую обложку со скромными золотыми буквами. Как? Неужели? А вот так. Кто каша манная? Кто киселей лапша? Кисели стихов не сочиняют. И каши тоже не сочиняют. Их сочиняют только поэты. И она сразу удивится. И ей станет стыдно. И она скажет: «Миша, Маша, Серёжа! Вы не видели Сашеньку? Черенкова не видели? Куда же он девался? Он мне очень-очень нужен». И она побежит его искать. А он, Сашенька? Вот же он, совсем недалеко. Сидит на скамейке, на облака смотрит. Серых воробьёв разглядывает. Синичек печеньем кормит. Не потому, что он размазня. А потому, что — поэт. И Саша увидит его. Она подойдёт, тихая, виноватая. И скажет: «Прости меня, Александр Черенков. Если можешь». И он ответит: «Конечно, могу. Давай дружить верно и преданно. На всю жизнь!» А она? Она ответит: «Давай. Я всегда мечтала с тобой дружить». Вот что будет в самом скором будущем. Теперь — всё.