— А нет ли здесь попытки подогнать решение под условия задачи? — спросила я, вспомнив подсунутые Посредником книжки по психологии. — Раз ты считаешь, что СССР был хорошим, то все те ужасы, которые сейчас о нем говорят, должны быть ложными. Иначе будет конфликт с твоими убеждениями. Поэтому ты будешь считать ложью любой факт, что противоречит первоначальной концепции. Подумай вот над чем: принятие неприятного факта всегда начинается с отрицания. Может быть, стоит смириться с неизбежным?
— Что ты несешь, Дарья? — впервые за время нашего знакомства в речи ОО прорезалось раздражение.
— А то, что Сталин ничуть не лучше Гитлера, — выпалила я. — Два усатых сапога — пара!
Стороннему наблюдателю может при этом показаться, что я напрасно перечу своему начальнику, но уж поверьте мне, ОО бы сильней разозлился, если бы догадался, что я ему поддакиваю из желания показаться своей. Фальши он не терпел совершенно.
— Ах, Дарья, Дарья, — снисходительно проговорил ОО, — ты хочешь свести всё к личности, которая, как учит нас Маркс, имеет на историю исчезающе малое влияние. Сравнивая фашисткую Германию и СССР, ты сравниваешь двух диктаторов. И не удивительно, что находишь много сходства — к примеру, оба носили брюки. А должна сравнивать бэкграунд. Ты ведь знаешь, что такое бэкграунд?
— Ну… — протянула я.
— Дословно бэкграунд — цвет фона. Фоновая заливка. Здесь я употребил это слово в переносном значении как господствующую идеологию в обществе. Что приятно считать правильным и хорошим, если уж совсем разжевывать. И тут разница между фашисткой Германией и СССР становится огромной. Фашисты построили свою пропаганду на эксплуатации худших человеческих качеств — ксенофобии, расовой нетерпимости, милитаризма. Для сравнения коммунисты пропагандировали свободу, равенство, законность — лучшие человеческие качества, как не верти.
— Ха, — сказала я, — расскажи мне про законность массовых репрессий тридцатых.
— Давай проведем мысленный эксперимент, Дарья. Представь, что завтра на Землю спустится с небес ангел, который, в точном соответствии с действующим в России уголовным кодексом, взвесит и непредвзято оценит деяния российских чиновников. У тебя есть сомнения в том, что вся власть в России, от президента до клерков в мэрии, отправится на лесоповал?
— В этом у меня сомнений нет, — согласилась я. — Эти жулики давно выдавили всех честных людей из системы.
— Вопрос ровно один, почему ты считаешь, что в 30-е было иначе?
— Нет, наверное, — согласилась я. — Но казнь триста тысяч человек в особо урожайные годы никак не вяжется с миролюбивой политикой.
— Никак, — согласился ОО. — Тут СССР пошел вразнос. Правящая верхушка боролась с захватом власти — отсюда и казни. Оставлять в живых сторонников оппозиции им было не с руки — их могли освободить оппозиционеры в случае начала открытых столкновений. Господствующая гуманистическая идеология тут проявляется в другом — власти старались сохранить видимость законности, расстреливая по суду и скрывали сам факт расстрелов, придумав формулировку «десять лет без права переписки».
— Особая тройка — это суд?
— По существу, конечно, нет. Это эвфемизм, за которым власти пытались замаскировать творящие беззакония. Казалось бы, ты диктатор, можешь творить, что хочешь. А на самом деле нет — бэкграунд мешает. Фашисты могли уничтожать людей без суда, бэкграунд позволял. А коммунисты — нет. И мы возвращаемся к нашим мертвым полякам. Их расстрел в 1940 году прямо и явно противоречил всему, что я знаю о СССР.
— И чему же?
— Тому, что власти СССР шизофренией не страдали. Они не могли одновременно утверждать, что борются за гуманизм, и расстреливать врагов без следствия и суда.
— Серьезно? — хохотнула я. — Вон, президент Вова у нас уже четверть века утверждает одно, а делает другое. И что?
— По Сеньке и фапотька, — парировал ОО. — У того Вовы свершений — кроме просраной экономики — нету. Одно вытекает из другого. На вранье нельзя выстроить крепкое государство. А СССР тех лет был крепок как стальной лом. О судьбе польских офицеров, помещиков и полицаев лучше всего судить на примере