Костику компьютер взяли, интернет, понимаешь, через месяц провели… живи, парниша, радуйся! Он тогда гордый ходил — не хуже однокурсников своих из колледжа!.. Даром, что сам три месяца подхалтуривал… переводы, там… немецкий, то да сё…
(улыбается, откинувшись на подушку; в уголках глаз блестят капельки слёз)
Расчухались, в общем…. На ноги встали, наконец-то, после похорон. Я думаю — а хрена ли мне с утра до вечера на заводе корячиться, когда я не хуже ребят заколачиваю? Ну, уволился… постоянных клиентов завёл. Да что я говорю? Ты же сам с полгода по утрам на мне ездил, помнишь? Я ещё рядом с твоей конторой с тремя дамочками познакомился — им тиражи надо было от Дома Печати по киоскам развозить. Газеты, журналы. С одной двести, с другой полтораста — глядишь, десяточка за месяц и выходит. А если после обеда на диванчике брюхо не нежить — и все двенадцать-пятнадцать можно наколотить.
А тут подвернулось моему Косте предложение — полтора месяца на Украине в Крыму пожить. Девчонка там, одна, — Инна, что ли? — у неё родители в Саках жили. Вот их из группы пять человек и поехало. Море рядом… лиманы… Я там проездом в Евпаторию два раза был, ещё при советской власти. С Наташкой ездили, с Костиком… он тогда совсем маленький был, не помнит ни хрена…
Вот. И сижу я дома один. Все денежки Костику выгреб… надо как-то выкручиваться. Тётки мои, газетно-журнальные, с утра и до двенадцати меня мурыжат, днём я туда-сюда… а к вечеру — полностью на вольных хлебах. Ну, ты меня знаешь — я не всякого в машину посажу, а уж тем более — ночью. Думаю, Костик приедет, надо же хоть немного денег подзаработать…
Вот и приноровился потихоньку по ночам бомбить. Сутки, через день, как в заводскую смену выходил! В основном от вокзалов подальше, чтобы тамошние засранцы морду не набили и покрышки не порезали. Город-то большой, всегда есть места, где ловят чаще. Машинка у меня новая, физиономия вполне приличная, можно аккуратненько работать. Вот так и мотался по городу… слава Богу, без приключений на свою задницу…
Ну, без бабы сам понимаешь, хреново. Познакомился я как-то с одной… помнишь, она ещё в гости ко мне забегала и мы с тобой её коньяком угостили, с твоей премии? Помнишь-помнишь! Худенькая такая… весёлая. Раз в неделю заруливаю… то есть заруливал… к ней. Сто грамм, любовь-морковь… в общем, и ей хорошо, и мне неплохо. Она, правда, подкатывала ко мне с запросами — мол, жениться бы… да я пока на эти разговоры не вёлся. Думаю — Бог даст, перебьёмся как-нибудь без бракосочетаний. Вчера, кстати приходила. Ревёт… но мужичок у неё уже завёлся. Дай Бог бабе, чтобы нормально всё было! Она, ведь, человек хороший…
Этим летом как раз прибыльно было! Народу много, лето-то прохладное. Там подкинешь, здесь подбросишь… в общем, нормально. А тут выезжаю — шаром покати! Покрутился-покрутился по центру… пару раз каких-то мужиков за полтинник довёз — негусто — и вдруг осенило: сегодня же 25 июня, выпускной! Родители на своих тачках у школ маячат, детишки пляшут и потихоньку в туалетах к водке прикладываются, по-взрослому — в общем, всё, как положено. Ну, думаю, дубина, выехал! Ребятки теперь до рассвета гулять будут — какой с них улов? Им эту ночь полностью отгулять надо! А кто нелюдимый или перепил лишку — всё равно родители приберут. Надо, думаю, домой направляться, хватить зря шины протирать.
А у самого нашего дома, у поворота к школе, смотрю… видение! Стоит такая девчоночка — стройная, волосы на холодном ветру развеваются, ножки точёные в туфельки вбиты, как влитые… рассеянно улыбается и рукой от моих фар глаза прикрывает. Не голосует, нет! Просто стоит у самой дороги… и кажется мне, что раздумывает — куда податься?
Светлячок… Я её так и прозвал потом — Светлячок…
Подыхаю, вот… а как вспомню её такую — всю светом облитую… и рука ладошкой наружу, и платье её… веришь ли, просто переворачивается всё во мне… по-доброму, но круто так… словно всего меня наизнанку… беспощадно…
Виноват я перед нею, слышишь? Так виноват!..
… включил? Ты не обращай внимания — волнуюсь я. И полгода не прошло, а как вспомню…
… да и мы, помирающие, все на слезу скорые…
Нет-нет, не выключай! Сейчас, подожди… закурю…
… и пусть нельзя! Что мне теперь? Для меня понятие «вредно» уже не существует…
Так я и затормозил, обомлев. А она удивилась…
Открываю дверцу и говорю — садись, мол, красавица!
А она улыбается и бесстрашно впархивает в машину, угнёздывается поудобнее и смотрит на меня сияющими глазами. Я даже с места не тронулся, просто смотрю на неё и рот до ушей.
— Надеюсь, вы не маньяк! — весело говорит она мне. — А то у меня сегодня выпускной вечер и я поругалась с одним противным одноклассником. И вдобавок у меня с собой денег нет — он мою куртку утащил.
И смело смотрит мне в лицо.
— Как утащил? — говорю я.
— А так, — беспечно машет она рукой. — Там и было-то двести рублей и телефон. Вот телефон жалко, а двести рублей — нет. Если вы захотите меня из машины выкинуть — то подождите минутку, я хоть немного согреюсь, ладно?
И, ведь, сияет вся! Просто светится! Помню, Наташка так же светилась, когда мы с ней в восьмидесятом в её родной Карпинск приехали и она меня с подружками знакомила… Знаешь, когда протянута между людьми струнка — чувствуют вместе; одному и тому же улыбаются, каждое движение друг друга чувствуют?
А здесь — девчоночка, которую я всего-то три минуты вижу!..
— Ладно, — говорю, и понимаю, что у меня у самого улыбка с лица не сходит, — если ты не против, то попробуем твоего парнишку отыскать, хорошо? И если не побрезгуешь, то на заднем сиденье моя куртка лежит, накинь.
— Спасибо, таинственный добрый мужчина! — весело говорит она мне и тянется за курткой.
Знаешь ведь: у девчонок в семнадцать лет всё при всём и всё на месте. Одним движением перегнулась она через сиденье… и меня аж в жар кинуло! Даже кошки не бывают такими… такими… грациозными, говоришь? Пожалуй, да… но всё-таки этого слова мало… понимаешь? Она вся была, какой может быть только девушка её лет — ураган и роза в одном флаконе!
Ну, решили мы её парня не искать, потому что он «сам придёт завтра и всё принесёт, как миленький». Такое, понимаешь, девчачье тщеславие…
— Тогда, — говорю, — будем зарабатывать на жизнь. Не против? Поездим, авось пассажиров найдём. А что заработаем — пополам!
Она только смеётся и сияет глазами поверх воротника моей кожаной куртки — закуталась с носом и греется.
Какие там заработки! С ней ехать по ночному городу, с ней разговаривать, с ней смеяться, её слушать, на неё в зеркало поглядывать — вот чего я только и хотел…
(откидывается на подушку, закрывает глаза и долго молчит. Я на цыпочках подхожу к окну и закуриваю, выпуская дым в форточку, вглядываюсь в темень прибольничной сосновой рощицы. Я знаю то, о чём сейчас расскажет мне этот измождённый, изглоданный болезнью, но по-прежнему любимый мною человек, — когда-то весёлый и шумный… приглашавший меня «на посиделки» вместе с Наташей… перерывший всю мою библиотеку… и всё прочитанное оценивающий и понимавший по-своему — крепко и правильно… Он скажет мне: «Так и началась эта сумасшедшая любовь!»)
Каждый вечер он брился и принимал душ. Одевал купленную Наташей замшевую куртку и долго крутился перед зеркалом. Купил французскую туалетную воду и не брал с собой сигарет.
А потом…
Потом были короткие летние ночи, когда они колесили по городу, ловя пассажиров. В основном они подбирали редкие влюблённые парочки, шушукавшие на заднем сиденье, и иногда замиравшие в томительном поцелуе… и он поглядывал в зеркало на сияющие ласковые глаза закутанной в его куртку девчонки и удивлялся тому, как ровно и мощно бьётся его сердце.