— Никандро Килиа, выглянь на минутку, дело есть!
Вышел он на балкон, перегнулся через перила:
— Здравствуй, Дата Туташхиа! — Еще улыбается, мерзкая рожа. — Что это ты в такую даль проведать нас пришел? Стряслось у тебя что-нибудь? Или обидел кто ненароком?
— Украденный теленок у вас, говорят, есть. Не мой ли, проверить хочу.
Чуть от хохота не задохнулся, подлец. Выдавил только:
— У тебя… украли?
— Украли, у меня, — и самому смешно стало.
А Килиа посмеялся и спрашивает:
— Когда это случилось?
Отвечаю:
— Три дня назад.
— Габисониа, — закричал он. — Поди сюда!
Вылез на балкон Габисониа, вытянулся в струнку перед своим начальником:
— Когда мы телку у вора отобрали?
— Два дня назад.
— А какой масти твоя телка? — спросил меня Килиа.
— Эй, не хитри, Никандро Килиа, ты же видел эту телку! Разве не так? А если видел, то знаешь, моя она или не моя. Или забыл, что у Туташхиа скотина черная с белой отметиной… Глаза голубые…
— Вот чудак, — ответил Килиа. — Конечно, видел. Потому и спрашиваю.
И, повернувшись к Габисониа, добавил:
— Я думаю, это его телка. А ты что скажешь?
— Его, его! В точности такая, как Дата сказал.
— Ну, хорошо, Дата, — сказал Килиа. — Пойди на конюшню, там стоит та телка. Если твоя — забирай, и дело с концом. Ее тут не обижали — кормили, поили, а если бока у нее побиты, так это вор виноват. Как он ее тащил, ума не приложу. Ну, прощай, и будь умницей!
Осмотрелся я. Нет, ничего подозрительного, поверь мне, заметить было нельзя. По двору слонялся конюх, у забора дремал полицейский. Открыл я дверь конюшни, смотрю, и вправду — наша телка. К столбу привязана конской уздечкой. Узнала меня, бедняга, замычала. Подошел к ней, погладил и — что ты думаешь? Клянусь честью, ее голубые глаза налились слезами. Ну развязал я ее, снял с нее уздечку, а что делать дальше — не знаю. Веревки я с собой не прихватил, разве думал, что найду ее, а кроме того, так разволновался утром, что совсем не до веревки было. Но догадался снять с себя ремень и обвязать им шею телки. И так двинулись мы из конюшни, я впереди, а Бочолия за мной, подпрыгивает и играет. Подошел к двери, толкнул ее, она не идет. Приналег посильнее — ничего не выходит. Вижу, закрыли с той стороны. Вышел я из себя, развернулся и саданул плечом. Но дверь не сдвинулась с места, толстенная была, крепкая, да, видно, забили ее хорошо с другой стороны.
— Что с тобой, Дата Туташхиа, — услышал я со двора чей-то поганый голос. — Не можешь дверь открыть? Ничего, потерпи, потерпи!
— Открой сейчас же, сопляк, — закричал я. — Я пришел сюда не шутки с тобой шутить.
— А никто с тобой не шутит, Дата Туташхиа, — в форточке наверху появилась опухшая морда Килиа. — Так и знай! Ты арестован и перестань кричать.
— Да как ты смеешь, сукин сын, у меня бумага от наместника. И Мушни Зарандиа покажет тебе, где раки зимуют!
— Мушни Зарандиа далеко отсюда, за прокламациями гоняется. А на бумагу свою можешь плюнуть. Разве ты не знаешь, что в Тифлисе теперь новый наместник и он не отвечает за бумаги своего предшественника?
— Совести не было ни у отца твоего, ни у деда твоего, — крикнул я. — И ни у кого из рода вашего с первых дней после потопа. Откуда же ей взяться в таком негодяе, как ты?
— Из восьми лошадей, что стояли в этой конюшне, Дата Туташхиа, шесть угнал ты, из них две были мои кровные. Где же была твоя совесть, когда ты отнимал у своего земляка и единоверца лошадей и продавал их туркам? То твоя
совесть — или отца твоего, или деда, или всех твоих предков после потопа?
— Да не угонял я тех лошадей, — сказал я. — Могу поклясться. Только болтаешь зря! Втемяшилось в твою тупую голову! И ничего доказать нельзя. Вы все одинаковые кретины — что Паташидзе, что ты… Как близнецы. Разве вас разубедишь?
В действительности было так: Титмериа угнал из конюшни лошадей, а потом подарил их мне. А у меня долг большой был, ростовщику Каже Булава. И потому лошадей я туркам в Натане продал. Что правда, то правда.
Через некоторое время они открыли все же дверь и крадучись стали заползать в конюшню. Было их человек, кажется, восемь, и у всех маузеры в руках. А я перед ними один, и ничего, кроме ремня, привязанного к телке, как ты сам понимаешь, нет. Правда, стоило бы мне гаркнуть, как следует, у половины из них душа в пятки ушла. Знаю, пробовал не раз.
— Руки вверх! — крикнул торчащий в дверях Килиа.
— Ждите, еще ноги подниму! — связываться сейчас с ними было бесполезно, и я добавил — Нечего дурака валять, несите кандалы и кончайте поскорей вашу волынку.