— Не слушает он меня, — сказал я Дате. — Думает, я за себя стараюсь. А мое дело маленькое. Мое дело сторона. Мне и отвар не нужен, я его и есть не стал, а уж какой был отвар, слава тебе господи! Просили меня слово передать. Станет слушать — хорошо, нет — дай ему бог всего хорошего, тебе — доброй косовицы, а я обижусь и пойду, куда ноги понесут.
— Так как же ему быть, Коста? — спросил Дата. — Говорить или уйти?
Дастуридзе молчал и уже не разглядывал нас, а сидел, уставившись в землю, и думал.
— Ну, раз так, говори! — сказал мне Дата.
— Они с Обезьяной — есть такой вор ростовский — в России богатый монастырь с мокрым делом обчистили. Ты говоришь, последний раз года четыре назад его видел?
Вот тогда и свело их дело. След их взяли быстро, в лицо тоже знали, погоня на пятки им наступала, и они — прямиком в Грузию. Одного золота притащили одиннадцать фунтов — с икон золото поснимали, украшения всякие, цепочки да еще шестнадцать бриллиантов. Один — со сливовую косточку. Два — с абрикосовую. Тринадцать — с вишневую. Мельче не было. И еще набрали серебро, подсвечников и еще бог знает сколько всего, не перечесть… Поделили они все поровну и пришли в Хашури. Обезьяну Коста оставил здесь, а сам подался в Сурами, был у него там барыга — так он Обезьяне сказал. Вернулся и говорит: барыга дает каждому за все про все по восемьсот червонцев. Обезьяна прикинул: пока покупателя найдешь, тебя накроют, и восемьсот червонцев уйдут, и в тюрягу угодишь. Согласился. А Коста-шакал что сделал? Он в Сурами сторговался с Яшкой отдать все за три тысячи червонцев, а напарнику, видишь, сказал — восемьсот. Так что из доли Обезьяны семьсот загнул. Мало того — пока шли в Сурами, он у товарища стянул бриллиант, тот, что с косточку сливы, и один, который с абрикосовую. И проглотил. Пришел в Сурами — нет Обезьяновых бриллиантов. Обезьяна обшмонал дружка. А чего искать, когда они у него в кишках. Ну, известно, драка, мордобой, то-се. Коста и говорит: о бриллиантах твоих я ничего не знаю, хочешь, забирай из моей доли две тысячи и проваливай на все четыре стороны! Таким вот путем Коста с сурамским Яшкой спровадили Обезьяну с его тысчонкой. Коста остался при двух тысячах и парочке крупных бриллиантов. Про Якова и говорить нечего. Там тысяч на десять, не меньше было.
— М-да, слабоват мужик, — сказал Дата.
— Ты о ком это?
— Да Обезьяна или как там его.
— Обезьяна мне так сказал: я потому уступил, что мне на пятки наступали, деваться было некуда.
— Я не о том. Камушки свои зачем уступил — вот я о чем.
— Я сам Обезьяне говорил, прикончил бы дружка, распотрошил и нашел бы бриллиантики в желудке или в кишках.
— А он?
— Я, говорит, тогда в ворах ходил, а человеку воровской крови в свином дерьме не пристало копаться. Видишь, какой разговор?
— Можно было что-нибудь еще придумать…
— Я ему и это сказал, а то нет… Подождал бы, пока переварит, и заставил бы своими руками свое же дерьмо перебрать, перемыть и найти, а тогда бы и брал.
— А он что?
— А что? Дастуридзе, видишь, говорит ему, желудок у меня туго варит: запором мучаюсь, пока дождешься, нас накроют, а так бы отчего не подождать, сам бы увидел, что не брал я ничего и не глотал.
— Выходит, правда за Коста, ничего не скажешь! Брал не брал, а погоня ведь здесь!
— Обезьяне куда деваться? Выдал он Коста напоследок — барабану столько не перепадает… И прощай, друг дорогой!
— Ну, а ты-то откуда все узнал?
— А я уже неделю, как из царицынской тюрьмы. Обезьяна там по другому делу срок ожидает. Про монастырь и мокрое дело там ничего не знают. Обезьяна узнал, что я освобождаюсь и в эти края путь держу, он меня и попросил Коста найти.
— Чего просил?.. Какая там Обезьяна? Косточки-бриллианты… Чего надо? — затарабанил опять Дастуридзе.
— О чем, спрашиваешь, просил Обезьяна? Он сказал, живет Коста там-то и там-то, поди и скажи ему… Словом, вот что он тебе велел: Обезьяна дал мне адрес — сто пятьдесят червонцев ты должен послать по этому адресу. Сделаешь — значит, ты согласен и на то, что я тебе сейчас скажу… Подтверждаешь вроде, и фамилию поставишь — Подтвердилов. Как деньги пошлешь, поедешь в Царицын, подмажешь следователя, чтоб Обезьяну освободили, а как он выйдет, ты ему и отдашь тот бриллиант, с косточку сливы, а который с абрикосовую — оставишь себе. Пусть, говорит, будет у Коста.
— Многовато дел он тебе надавал! А ну, как не согласится Коста, что Обезьяне делать?
— Он сказал, приду с топором-топориком, дерево под корень, а его сховаю и деток его заодно!.. Детки-то есть у тебя?
— Не пойму я что-то, — сказал Дата. — Ты поясней давай!