— Брось оружие!
У Табисонашвили папироса вывалилась изо рта, потом маузеры — из рук. Маузеры брякнулись о доски пола. Я поднялся и подобрал их. Ничего, кроме кинжала, я у Табисонашвили больше не обнаружил, — обыскал очень старательно. Мы толкнули его впереди себя, завели в глубину сада и усадили на землю.
— Как это вы без собак, а?.. Опусти, опусти руки!
Табисонашвили будто обухом по голове ударили, рта раскрыть не мог — пришлось почесать ему ребра маузером, стал приходить в себя:
— Гавкать начнут — звука не услышу… А вы что… кончать со мной будете?.. Убивать… или как?
— Тише давай!
— Когда ты со своими холуями вломился к Шалибашвили и бабу его изнасиловал, зачем понадобилось тебе назваться Датой Туташхиа?
— Не убьете — скажу.
— Подавно не скажешь, если убьем. Ты скажи, а мы поглядим, убивать или нет, — смотря по настроению.
— Кандури велел…
— Перед ним подтвердишь?
— А как же, если, конечно, не убьете!
— Ты подтверди, может, и не убьем!
Дастуридзе поднял руку — что-то хотел сказать.
— На пальцах у Кандури кольца с крупными камнями видал?
— Видал.
— Кольцо с очень крупным бриллиантом?
— Есть здоровенный камень, а как называется, не знаю.
— Похож на стекло этот камень?
— Да, совсем, как стекло, и блестит так же.
— И сейчас на нем?
— Сегодня видал.
— С абрикосовую косточку будет?
— Будет!
Дастуридзе от радости хлопнул в ладоши. В тишине это прозвучало, как выстрел. Я своей ладонью проехался по его щеке, и снова все стихло.
— Веревка у тебя найдется? — спросил я Табисонашвили.
— Веревка?.. Веревка, веревка, веревка… Есть, есть, как же! Под грушами качели висят — веревки что надо!
Я быстро срезал веревки.'
— Стань на четвереньки!
Табисонашвили не сопротивлялся. Я его связал. Получилось хорошо — передвигаться на четвереньках он мог свободно, а ни встать, ни другого чего уже не мог. На Алазани мы ослов так треножили.
— Ступай вперед и впусти нас в дом!
Табисонашвили — на четвереньках, мы — за ним. Приоткрыл дверь в коридор, мы — за ним. Приоткрыл дверь марани, мы — туда же. Я ему пинка, Табисонашвили и замер посреди марани.
Три человека, потеряв речь и разиня рот, глядели на нас и Табисонашвили, а мы на них. Смотрю — нет Дастуридзе. Оглянулся — торчит за дверью, смотрит в приоткрытую щель.
— Сосчитай, сосчитай… деньги счет любят! — сказал кто-то.
Кому тут еще быть? Огляделся — вижу, попугай. Сидит в большой клетке. Тоже золотом покрашена. Ну до чего красив, сукин сын! Я не удержался, подошел поближе. А Табисонашвили стоит посреди марани на четвереньках, голову свесил, как старый одр…
— Убирайтесь, — завопил один из попов, тот, что потолще. На меня даже слюна попала.
— Полицию, полицию позвать! — заорал второй.
У нас уговор был такой, что Дата начинает первым, а мы молчим, рта не открываем, ни на что не откликаемся. Я должен был обойти марани и все разглядеть, как следует. Дата должен был следить за ними, не отрывая глаз. Я отошел от попугая и прямиком к квеври. Оттуда — к тонэ. Двигался я не спеша, и вид у меня был такой, будто, кроме меня, здесь и нет никого.
— Убирайтесь! — закричал снова тот, что потолще.
— Полицию, полицию! — Это опять второй.
— Сосчитай, сосчитай… Деньги счет любят!..
У нас за поясом по маузеру, в руках по нагану — мы уберемся, ждите! И кому интересно полицию вызывать? Табисонашвили? Но ему на четвереньках и к утру до полиции не добраться, отпусти даже мы его.
Этак, прогуливаясь, подошел я к камину. Обыскал священников. Оружия при них не было. У Кандури из-за голенища вытащил здоровенный нож, сделанный из кинжала. Хороший был нож, он мне после лет десять прослужил. Осмотрел руки. На большом пальце правой руки сидело большое бриллиантовое кольцо, камень — величиной с абрикосовую косточку. Я осмотрел все кольца и нагнулся поглядеть, на чем это Кандури возлежит. Поднял шкуры, львиные, тигриные, заглянул под них… Под шкурами лежали огромные, туго набитые и накрепко зашитые мешки! Шкуры и прикрывали это ложе.
Я полоснул ножом Кандури по одному из мешков. Посыпался рис. Провел по другому — полилось пшено. По треьему — гречка. Сунув наган под мышку, взял по жмене риса и ячменя и пошел к Дате.
— Обратитесь к ним со словом божьим, ибо «в начале было слово, и слово было к богу, и слово было бог», — кинул Кандури своей бражке.
Отец мой был пономарь, мальчишкой определил меня в бурсу. Кое-что в голове осталось — вот и запомнились все эти разговорчики.