Словом, план предполагал разоблачение четырех из шести подозреваемых лиц и в согласии с этим и осуществлялся. К каждому из этих шести было приставлено по одному нашему агенту, и любой визит Кара-Исмаила к кому-нибудь из этой шестерки становился тут же нам известен. Едва Кара-Исмаил, покинув дом подозреваемого, удалялся на почтительное расстояние, в доме этом производился обыск, изымались фальшивые деньги и арестовывался хозяин. При этом все обставлялось так, что семья арестованного получала совершенно извращенное представление о том, где теперь находится ее глава. Так, семье из Ачкой-Мартана сказали, что арестованного везут на допрос в Грозный, и он не позже чем послезавтра вернется домой. На самом деле его везли в Владикавказ и помещали в тамошнюю тюрьму. Об арестованном в Хунзахе сказали, что его везут в Петровск-Порт, а на самом деле его отправляли в Грозный, и так далее. За самим Кара-Исмаилом была установлена слежка особая, но и здесь план соблюдался скрупулезно. Кара-Исмаила остановили в получасе хода от Темирханшуры, тщательно обыскали, отобрали все, что у него нашли, и отправили в темирханшурскую тюрьму. Ему не удалось ничего ни выбросить, ни спрятать, и это сыграло решающую роль.
Итак, начальная часть замысла была выполнена, но Мушни Зарандиа раньше срока потянуло в Дагестан, потому что чутье подсказало ему — под угрозой провала сердцевина плана. Будет ли обнаружен какой-нибудь документ или предмет, свидетельствующий о том, что получатель денег знал, за что он их получил? Никто, разумеется, не надеялся, что к нам в руки попадет нечто вроде векселя или расписки, и действительно, ничего подобного к нам не попало, но Зарандиа был уверен, что в вещах, изъятых у Кара-Исмаила, непременно найдется след подобного свидетельства, ибо турки — должен напомнить — всегда требовали подтверждения, что деньги получены.
Приехав в Темирханшуру, Зарандиа выслушал штабс-капитана Ленева, командовавшего этой операцией, и попросил показать ему вещи, конфискованные у Кара-Исмаила.
— Все осмотрено и изучено, — отрапортовал Ленев и послал унтер-офицера за мешком с пожитками Кара-Исмаила.
— Из какой задачи вы исходили, когда обследовали вещи, с какой точки зрения изучали? — спросил Зарандиа.
— Как было велено, так и делал.
— Можно — точнее?
— Я искал какого-либо подтверждения о получении денег.
— Что же именно вы надеялись обнаружить?
— Записку или просто росчерк пера, может быть, особый знак, рисунок — что-то, с чем турки могли сверить свой образец. Ничего похожего я не обнаружил. Думаю, там и нет ничего похожего, — Ленев ткнул пальцем в мешок, который только что втащил унтер.
Зарандиа не терпелось самому просмотреть все эти вещи, но из профессионального такта, не желая обнаружить недоверия к подчиненному, он поостерегся это делать.
— Опорожните мешок, — сказал он, и унтер-офицер вытряс на стол все, что было в мешке.
— Во что был одет арестованный? — спросил Зарандиа, увидев кое-что из облачения Кара-Исмаила.
— Чоха-архалук… обследовали до нитки.
Зарандиа задумался и попросил принести что-нибудь из белья и обуви.
Унтер-офицер отправился к каптенармусу.
— Деньги конфисковали?
— Сергей Иванович, сделаем вот что. Просмотрите, пожалуйста, и тщательно, каждую купюру. Может быть, обнаружим какие-нибудь пометки, надписи, знаки, а я сам обработаю Кара-Исмаила. Не может быть, чтобы не нашлось хоть какого-нибудь следа. Есть у вас свободная камера?
— Конечно, — ответил Ленев, уже доставая конфискованные ассигнации и лупу.
Принесли белье и совсем новые сапоги.
— Пусть разденется догола, — сказал Зарандиа вахмистру, — и наденет это белье и эти сапоги. Когда будет переодеваться, выйдите из камеры — может быть, он захочет что-нибудь спрятать в щели на полу, в трещине на стене. Не будем лишать его этой возможности. Дайте ему на все десять минут, затем отведите в другую камеру, а его одежду доставьте мне.