Может быть, восхищение личностью Заранди проступает в моих записках слишком часто и явственно, и, наверное, поэтому, желая казаться беспристрастным, я злоупотребляю медитациями и доказательствами, дабы оправдать свою слабость к нему и свою ребяческую склонность к обостренному и гипертрофированному восприятию жизни, но он и в самом деле способен вызвать восторженное удивление, и скрывать это было бы еще большим филистерством, чем неумеренно восхищаться, как делаю это я.
— Для чего вам понадобился фокус с ковром Великих Моголов? — спросил я Зарандиа, когда после многочасового совещания мы остались наконец одни и могли быть откровенны.
— Если бы сорвалась дагестанская операция, пришлось бы начать все сначала, но все равно первой ступенью был бы Хаджи-Сеид, — сказал Зарандиа, и я почувствовал, что он смутился и медлит с ответом. — Мне нужно было превосходство над ним, и поэтому фокус с ковром оправдал бы себя, даже если б нам удалась лишь часть операции, то есть дело о распространении фальшивой монеты. Ведь нашей последней целью было, даже при отсутствии других доказательств, расколоть, а то и перевербовать Хаджи-Сеида.
Теперь же дело, кажется, повернулось так, что, даже если бы все, начиная от Великих Моголов и кончая Спарапетом, поднялись против нас, туркам все равно деваться было б некуда. Однако чует мое сердце — ковер свое дело сделает. Поживем — увидим.
— Что ж, Мушни, посмотрим, — вздохнул я и сказал — Полковник Сахнов сегодня выезжает из Петербурга.
Зарандиа взглянул на меня с живейшим чувством, но мне почему-то не захотелось продолжать этот разговор, и я вернулся к туркам.
— Предварительное следствие поведете вы или поручите Шитовцеву?
Что-то взволновало его, и он ответил не сразу:
— Одну' минуту, ваше сиятельство, одну минуту!
Он встал, подошел к окну, долго глядел на улицу и наконец, обернувшись ко мне, сказал:
— Мне будет не до турок. Если вы позволите, я при вас разыграю одну комедию. После этого Шитовцеву останутся пустяки, пусть приступает и ведет.
— А он один справится? — спросил я, и это само собой означало разрешение на комедию.
— Один — нет. Ему понадобится хотя бы пара помощников. Работы — пропасть… Дело, конечно, останется под нашим надзором. Что до комедии, то не будем ее откладывать. Нынешней ночью у вас найдется время?
— Если нужно…
— Тогда я приступаю к приготовлениям, ждите меня в одиннадцать.
Когда он ушел, мысли о ковре Великих Моголов снова обступили меня. Беседа с Зарандиа не только не пролила свет на это дело, но углубила мою растерянность, ибо ребус усложнился. Я подумал было, что следует его вызвать, хочет он того или нет, и заставить выложить все, что он задумал, но я понял, что не сделаю этого. Не сделаю потому, что по безотчетным мотивам я избегал говорить о Сахнове. Почему? Может быть, из страха? Я принялся снова копаться в своих ощущениях и предавался этому занятию, пока сон не сморил меня.
Комедия, разыгранная Зарандиа, началась с того, что поздно вечером он собрал в своем кабинете Хаджи-Сеида, Кара-Исмаила, четырех мулл и Искандера-эфенди. Здесь же был наш переводчик, два следователя, Шитовцев, сам Зарандиа и два моих заместителя. Было очень тесно, и я подумал, что если Зарандиа и впредь будет ставить свои комедии, то ему понадобится другой кабинет.
Я вошел и опустился в кресло. Зарандиа дал мне время осмотреть и начал:
— У всех вас душа свиньи и ум осла… Переведите!
Переводчик перевел, и оживление пробежало по лицам арестованных.
— Ваши предки поклялись в верности русскому царю. Вы изменили этой клятве, изменили государю императору, изменили своему народу и продались туркам за медные червонцы.
Пока переводчик переводил, один из следователей взял червонец, провел по нему напильником и капнул кислотой. Металл изменил цвет, следователь обошел всех и показал монету каждому…
Один мулла не удержался и помянул недобрым словом Кара-Исмаила.