— У Сахнова не было денег. Она дала ему в долг.
У меня сложилось впечатление, что Зарандиа хочет поразить кита не гарпуном, а стрелой из игрушечного лука…
— Мушни, неужели вы думаете, что инкриминация покупки краденого ковра может хоть чем-нибудь уязвить такую влиятельную фигуру, как Сахнов?
— Нет, не думаю. Этим нельзя повредить и квартальному. Кстати, я и не задаюсь целью нанести какой-либо ущерб Сахнову. Полковник сражается сам с собой.
— Тогда мне непонятно, что может дать возня вокруг ковра?
— Уже дала, граф… — Зарандиа протянул мне листок бумаги. — Вот заключение экспертизы касательно тождества почерка. Извольте прочитать.
«Хоть бы не правда… Хоть бы фальшивка…»— разве что не молился я, принимая этот проклятый листок из рук Зарандиа.
— Не может быть! — То, что я прочитал, выбило из меня привычную выдержку.
Следовало вновь овладеть собою, и, чтобы успокоиться, я сделал несколько шагов по кабинету. Вернувшись к столу, я вновь пробежал глазами текст. Написано было по-немецки.
«Получил от мадемуазель Жаннет де Ламье двадцать пять тысяч российских рублей. Полковник Сахнов». И дата.
— Полковник Сахнов, — промолвил я, — член чрезвычайного совета, крестник великого князя, взял двадцать пять тысяч российских рублей у австро-венгерской шпионки, фройлайн Жаннет де Ламье… Боже мой! Боже мой! Это европейский скандал. Это компрометация его величества!.. Мушни, откуда у вас эта расписка?
— Мне дал ее Хаджи-Сеид.
— Но как она очутилась у Хаджи-Сеида?
— Мадемуазель де Ламье для передачи своих донесений в Вену пользуется каналами Хаджи-Сеида.
— Эхо — сказки! Все, что творится вокруг Сахнова, инспирировано вами.
— Если б даже было так, я должен был бы говорить то, что говорю. Но любопытно, что и на самом деле все обстоит так, как я вам сказал.
— И у вас нет своих связей с мадемуазель де Ламье?
— Пока нет. Послезавтра ночью, перед очной ставкой с поручиком Стариным-Ковальским, моя связь с ней будет установлена. Я жду завтрашнего дня, вернее, ужина у Кулагиных. Это дело я должен закончить не позже шестнадцатого, чего бы мне это ни стоило. Семнадцатого я должен быть в Мегрелии — у меня свидание с Датой Туташхиа.
— Постойте… Откуда вам известно, что происходит между Сахновым и мадемуазель де Ламье, когда они остаются наедине?
— От Хаджи-Сеида, ваше сиятельство, и от госпожи Тереховой. Эта дама оказалась очень способной.
— Полковник Зарандиа, я желаю и обязан знать все!
— Ваше сиятельство, вы знаете ровно столько, сколько и я. Мы говорили с вами о том, что уже свершилось. О том, чего я жду или считаю возможным ждать, я готов доложить.
— Говорите… И если можно, не рассказывайте сказок!
— Ваше сиятельство, у вас есть полное право сомневаться в моей правдивости и в моем чистосердечии, но у вас нет никаких оснований не доверять моей преданности!
— Нередко бывает, что в людях обнаруживаются стороны, каких от них не ожидаешь. Продолжайте!
Зарандиа с сомнением покачал головой.
— Будут уничтожены, — сказал он, — австро-венгерская и турецкая резидентуры. Прекратятся, по крайней мере на время, панисламистские козни турок на Северном Кавказе. У нас прибавится по одному опытному агенту в Женеве, Тегеране, Риме. Подаст в отставку полковник Сахнов, и никто, кроме нас двоих, не будет знать подлинной причины его отставки. Будет преобразована или вовсе упразднена служба распространения слухов. Ковер Великих Моголов вернется к своему владельцу, а полковнику Глебичу назначат нового адъютанта… Правда, из того, что я вам сейчас говорю, много еще не покинуло область предполагаемого, но эти предположения должны обернуться реальностью. Иначе — не приведи, господи! — я могу очутиться в Сибири, если Кара-Исмаил и муллы не успеют до этого придушить меня в Метехской тюрьме, — и Зарандиа весело рассмеялся.
В словах моего помощника не было, казалось бы, ничего неожиданного, но фантастическая картина, набросанная его рукой, ошеломила меня, может быть, потому, что я тогда впервые представил себе все это исполнившимся, воплотившимся, существующим… О, это было циклопическое творение!
САЛОМЕ БАЗИЕРАШВИЛИ-ОДИШАРИА И ШАЛВА ЗАРАНДИА
— Что до сплетен и новостей, то мы, женщины, куда как обогнали мужчин и в любопытстве, и в любознательности. А уж про женский монастырь и говорить нечего!.. Не то что про Дату Туташхиа, а про все, что творилось на сто верст кругом, нам доподлинно было известно. Умирать буду, а не пойму, как это любой пустяковый слушок разлетается в мгновение ока. Рассказать новость, передать сплетню в монастыре почитается за грех, но наша настоятельница узнавала обо всем раньше всех, и в подробностях, какие нам и не снились. И вы знаете, у нее был дар, настоящий дар отличать правду от лжи. Необыкновенный был у нее нюх на достоверность. Любили мы «…больше славу человеческую, нежели славу божию». От Иоанна, двадцать, сорок три.