— А чего тут такого? Раз будет свобода, в правительство выберем тех, кто нас послушает и о нас позаботится.
— Держи карман! Ты его выберешь, а он себе устроится в твоей Государственной думе и думать о тебе забудет. Свободу слова он получит, не спорю, только он за свой карман вступаться будет, да за шкуру свою, а на твою беду ему наплевать с высокой колокольни.
— Как же! Как же! Учредят Государственную думу, нам свободу дадут! Как же еще может быть, не пойму я, право…
— Жди, сейчас на подносе тебе принесут твою свободу — вон бегут-торопятся.
— Свободу добывают в борьбе! — крикнул я. — Пусть никто не рассчитывает, что ему свободу даром дадут. — Я поглядел на Дату.
— Вы не согласны?
— Свободу, браток, каждый сам себе должен добыть, — сказал он.
— Это как же так? — ввязался наш сосед.
— Не задевай других, пусть от тебя вреда никто не видит, живи себе, как душа твоя просит, — ответил Дата Туташхиа.
— Кабы все так делали!.. Только где бы и народу столько ума набраться? — сказал другой сосед.
— Было б такое правительство, чтоб само этого хотело и людей к тому толкало. Тогда б и у людей умишка нашлось, — отозвались откуда-то с боковых полок.
— Социальная среда должна быть другой, — сказал я Туташхиа.
— Это верно — другая должна быть, — согласился он, и секунды не колеблясь.
— В правительстве засели помещики и капиталисты. Им до бедняка дела нет, — послышалось из-за перегородки.
— Кого же, интересно, ты бы хотел в правительство? — с кахетинским акцентом спросили с верхней полки, прямо над головой Даты Туташхиа.
— Правительство должно быть рабоче-крестьянское, из бедняков!
— Станет твой бедняк о других бедняках думать, жди…
— Станет, а то как же?
— Ты на богатого погляди, у него всего через край, мог бы, вроде б, и о тебе подумать, а ведь не видно, чтобы торопился. А у бедняка у самого нет ничего, только ему и заботы, что о тебе. Твой беднячок, что в правительство попадет, схватит, что поближе да повыгодней, и домой поволокет. К себе домой, не к тебе! Ты и глазом не моргнул, а он уже в чинах да при деньгах. И наложит он на тебя — сам знаешь, чего… — Кахетинец повернулся спиной, и больше его не слышали.
— Товарищи! Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Долой самодержавие!
— Так-то оно так, да вот…
— Правильно он говорит, правильно!
— Падет царизм, падет, как ему не пасть!
— А ну вас к монахам! Ждите, падет. Сам по своей воле… Сегодня вечерком ляжет опять, а завтра и не проснется!
Разговор постепенно разбился на маленькие ручейки и иссох. Вагон успокоился. Я достал сумку с припасами, которыми снабдили меня в дорогу самтредские родственники, и пригласил Дату Туташхиа к своей трапезе. К нам присоединились еще двое, и до самого Зестафони мы пили за революцию. Впрочем, тосты поднимали мы трое — эти двое наших попутчиков и я, а Дата Туташхиа больше помалкивал. Слабая улыбка или едва заметный жест — вот и все его отношение к нашим тостам, да и это отношение можно было толковать и так, и эдак. Соглашается он или нет — понять было нельзя. Он сказал, что его зовут Прокопием Чантуриа, и за все время он лишь раз вторгся в нашу беседу. Это было, когда с другого конца вагона до нас донеслось:
— Народы жаждут свободы! Российская империя — тюрьма народов! Тюрьма должна быть взорвана изнутри!
— Погляди-ка на него! — кивнул Дата.
Я глянул. Тут же, в проходе, огромной обрюзгшей тушей громоздился толстяк. Его тело выпирало из платья, которое, казалось, уже не в силах было сдержать напор жира. Штаны едва доходили до щиколоток, рукава — до запястий. Шов на одном бедре разошелся и был наспех и небрежно схвачен, видно, первой попавшейся ниткой.
— Вот что с крестьянством делается, брат Роберт, — заговорил Дата. — Потребности крестьянства выросли, аппетит у него — дай боже, а хлеба и добра на всех, сколько было, столько и осталось, и прав по-прежнему — никаких. Когда крестьянину говорят о свободе, он под свободой подразумевает землю. Революция, переворот, потрясение основ — для него все это хлеб да щи, ни о чем другом он и не помыслит. Теперь, представь себе, сошьют этому раздобревшему мужику новое платье, добротное и по мерке, он что, как человек и гражданин, от этого лучше станет? Вся соль в этом. Я бы сам поджег этого Кайхосро Цулукидзе, если б знал, что от этого хоть кто-нибудь станет лучше.
Мы проехали Зестафони часа в три ночи, никто из нас и не проснулся. Чача была неплоха, и набрались мы так, что перед прибытием в Тифлис едва успели умыться, хотя поезд сильно запаздывал.