— А ну, давай сюда эту штуку, — Спарапет протянул руку к дубинке.
— Подойди, голубчик, и возьми!
— Смотри, Сыч!.. Придем и дубинку возьмем, и жить не оставим! Бросай, говорят тебе!
— Не я первый начал! Вон внизу валяется… Тамбиа, кажется? Его дубинка… Так что сами ступайте с богом!
— Я знать не знаю, кто у вас первый, кто второй. Бросай дубинку, а не то поздно будет…
— Ладно, Сыч, бросай! Посчитай, сколько нас здесь!
— Вон сейчас везде говорят — в единении сила! А этому единению у кого они научились? У нас… истинный бог!
— Забирайте своего Тамбию, мальчики, и ступайте с миром! — повторил Дата.
— Нет, ты погляди на него только… Не отдаст, а?
— Спятил, ей-богу, спятил!..
Дата почувствовал, что наступательный дух воров сломлен, и, не медля ни секунды, свалил еще двух-трех, остальные кубарем скатились вниз. Но тут воры, подкравшиеся сзади, с головой накрыли Дату одеялом и стали его избивать. Воры, скинутые вниз, вмиг вскарабкались на верхние нары и набросились на Дату, как стервятники на падаль. Я, конечно, пытался оттащить их. Прибежали все политические и начали их разнимать, но только разнимать, ибо между политическими и ворами существовало нелегальное соглашение, действовавшее по всей территории Российской империи и при всех обстоятельствах — друг на друга не нападать. Дата к политзаключенным не принадлежал, и поэтому за нами оставалось лишь право разнимать. Не будь нас, эти подонки могли забить Дату до смерти. И все же главное сделал он сам. Он до конца драки так и не выпустил дубинку из рук, отнять ее они не смогли. И отбивался он с большим толком и знанием дела. На каждый воровской удар приходилось по три удара Даты. Но воров было десятка два, а Дата один, если не считать разнимавших. Что творилось в камере, когда Дата дрался с ворами, описать не берусь — мне было не до них. Но одно я заметил: в драку ввязалась еще пропасть народа, и озверение росло. Не знаю, чем бы все это кончилось, если б не отворилась дверь камеры и надзиратель не заорал:
— Тараста, обе-е-ед!
Втащили кадки с баландой, и сразу все стихло. И воры отцепились от Даты, ибо из-за спины надзирателя высунулась здоровенная рожа разносчика передач.
— Передачи, староста-а-а!
— Отстаньте от него, он ненормальный, — шепнул Спарапет ворам, и они отползли в свой угол. Лишь теперь, когда воцарилась полная тишина, до нас донеслось:
— Воров бьют!!!
Вопила вся тюрьма. Все корпуса и камеры.
Этот вопль был организован другими ворами в знак солидарности с коллегами и чтобы запугать тех, кто осмелился задеть воровское достоинство.
Стоило, однако, стихнуть нашей камере, как оборвался и рёв тюрьмы.
— Ага! Кажется, все! — Староста высунул голову из-под нар и, убедившись, что все кончилось, вылез, отряхнулся и, окруженный баландерами, двинулся к двери.
Воры с титаническим спокойствием ожидали, когда раздадут передачи, чтобы получить положенную долю.
Дата поднялся, вытер кровь с лица и, только сейчас узнав меня, рассмеялся.
Началась раздача баланды, по камере поплыла туча глиняных мисок и деревянных ложек, а у котлов с баландой вытянулись длинные очереди. Все, кто минуту назад с остервенением колошматили друг друга, походили сейчас на скучающих гуляк, утомленных затянувшимся бездельем, но уж никак не кровных врагов. Кто-нибудь бросит баландеру: «Помешай, как положено, а тогда разливай!», и снова — мир и тишина.
И Дата держался так, будто и не дрался вовсе, и не был бит, и ничего-то у него не болело.
Камера пошла хлебать баланду, а фельдшер Викентий Иалканидзе ходил от одного арестанта к другому и помогал, чем мог. Кому-то за дверью он крикнул, что одному ему не управиться, и появился второй фельдшер.
Принесли воду и тряпки, чтобы вымыть полы. Арестанты, измазавшиеся в нечистотах, вынесли парашу, и их отвели в баню.
Начали, наконец, раздавать передачи.
«Шобла» стряпала баланду, прилипла к окнам и пошла отчитываться перед всей тюрьмой о том, что произошло в нашей камере.
Вернулся Харчо — весь в пластырях, только глаза видны, одна рука — на перевязи, другой придерживал брюки, ибо в драке потерял пуговицы, пришитые с таким тщанием. Попытался взобраться на нары и не мог — руки-ноги не слушались.
— Господин Харчо! — сказал Дата Туташхиа. — Влезть ты, может, и влезешь, а вот спуститься силенок у тебя не хватит. За нуждой или еще зачем — парашу-то сюда не принесут? Да и зачем ты мне под боком?.. Ну, уж, будь так любезен, забери свои шмотки и найди себе другое место.