— Что здесь? — спросил я.
— Волосы.
В камере я развернул тряпицу. Действительно, в ней были волосы — толстые, грубые, седые вперемешку с черными. Дата отдал их Лоладзе. Художник поглядел, пощупал, остался, видно, доволен и принялся тут же мастерить парик и усы с поразившей меня сноровкой. «Видно, служил в театре гримером», — подумал я.
Сменился надзиратель нашего этажа. Значит, и Моська принял свой полуподвал. В прошлом Моська был палачом. Потом его назначили начальником мул-этапа. Так в Ортачальской тюрьме называлась маленькая двухколесная арба, запряженная мулом. На ней вывозили покойников и хоронили здесь же, на ближайших склонах Телетских гор. Наконец Моська получил повышение — его назначили надзирателем и, видно, за особые заслуги и в знак особого доверия, поручили самый трудный участок — подвал.
Значит, так: Моська и другие надзиратели его смены заступили в шесть часов вечера. Тогда же производился пересчет, на что уходил час. С семи до восьми — ужин. С восьми до десяти — вынос параш, туалет, доставка воды. В десять — отбой. В этот час все этажи обходил сам дежурный комендант. В ту ночь дежурил Канарейка. Это была фамилия, а не кличка. Он заглядывал в глазок почти всех камер, дабы убедиться, что в подвластных ему владениях царит мир, порядок и райское смирение. Арестанты оставили господину Канарейке его фамилию по контрасту: это был толстый, черный, полуседой, длинноусый субъект — лучшую кличку, чем Канарейка, вряд ли можно было придумать. Правда, у надзирателя каждого этажа имелся полный набор ключей от своих камер, но сами надзиратели были тоже заперты, так как спуск с этажа на этаж преграждался решеткой из толстых стальных прутьев, а двери, вмонтированные в эти решетки, запирались на мощные замки, ключи от которых вверялись дежурному коменданту. Таким образом, надзиратели находились в плену господина Канарейки, и если Дата Туташхиа обещал сдать нам ключи от всех корпусов и камер, значит, он должен был прежде всего завладеть комендантскими ключами, чтобы затем с их помощью добраться до надзирателей с их надзирательскими ключами от камер… Для того же, чтобы ограбить Канарейку, нужно было захватить нашего надзирателя с его ключами и устроить засаду Канарейке. Распутать весь этот замысел я был не в силах. Когда мы выкатили в коридор пустые бочки от принесенной на ужин баланды, а это было часов в восемь вечера, Дата подозвал меня и сказал:
— Шалва, необходимо, чтобы сегодня вечером оправку начали с нас. Тогда последними пойдут каторжане.
— А потом?
— Вон сидит старик Миндадзе. Вы ведь с ним земляки? Этот надзиратель хорошо к нему относится, и они, кажется, из одной деревни. Ты часто болтаешь с Миндадзе и угощал его не раз…
— Что я должен делать?
— Пусть Миндадзе попросит надзирателя, чтобы нас повели оправляться первыми. Ты скажи Миндадзе, что у тебя живот разболелся, а он пусть попросит. Уважит его надзиратель. Ну, а если это не пройдет, каторжники найдут причину — все равно не выйдут первыми и окажутся в конце, но… кабы не заподозрили…
Минут через пять распахнулась дверь, и надзиратель повел нас на оправку. Поктиа побежал к камере каторжан и, вернувшись, доложил Дате:
— У них все в порядке. Спрашивают — как у нас. Я сказал — у нас тоже.
— Что смогут сделать эти закованные люди? — спросил я Дату, когда мы вернулись в камеру.
— Ты что, забыл? Закованы только те, кому каторжный приговор утвержден. У остальных кандалов нет.
— Вы очень нам нужны, Лука Петрович. — Дата повел меня к Дембину. — Просьба наша не совсем обычная, и дело довольно рискованное…
— Слушаю вас, господа… По возможности… Чем смогу!..
— На полчаса, самое большее на час, вам надо переодеться в форму надзирателя, простите, конечно, но так уж все сложилось.
— Надзирателя? — изумился Лука Петрович. — Мне надеть форму надзирателя? Ни за что! Вы оскорбляете мои убеждения. Собачью шкуру! Никогда!
— Лука Петрович, дорогой! — прервал я разбушевавшегося писателя-либерала. — Этого требует дело, это нужно революции.
— Послушайте, голубчик, — лицо Луки Петровича озарилось надеждой, — в этой постановке, я это вижу, для меня может найтись другая роль. У вас ведь много ролей, а на эту… подыщем другого.
— Лука Петрович, — взмолился я, — вы с нашим сегодняшним надзирателем как близнецы. Ваш отказ ставит операцию под угрозу провала!
А Дата Туташхиа втолковывал ему, что революционером является тот, кто ради дела готов переодеться даже жандармом.
Дембина уломали.