— А противоречия в чем?
— Между понятиями «нация» и «народ»?
— Да.
— Народ — это желудок и руки. Нация — высшая нравственность, даль духа. Народ создает духовные и материальные ценности, и, поскольку потребности всегда выше того, что создано, у народа возникает безудержное стремление поглотить не только им же созданное, но и то, что было создано раньше и счастливо спаслось от потребления. Нация — это неумирающий и неистребимый вечный дух, который добровольно берет на себя ответственность за прошлое, настоящее и будущее всего этнического организма. Нация — это начало сдерживающее, регулирующее, она накопитель и страж духовных и материальных сокровищ. Жизнь — это процесс добывания духовной и материальной пищи, а нравственность — сила, регулирующая этот процесс.
— Получается, что народ — это те, кто за гроши вынужден работать в каменоломнях, чтобы выбурить глыбы для соборов, а нация — то, что подвигает народ на это?
— Вы не совсем правы. Я думаю, что и среди побуждаемых, и среди побудителей бывают люди, в которых нет ничего от нации. Для них мир — лишь пастбище, на которое они спешат с потравой. Есть люди, которые в той или иной мере соединяют в себе оба начала. Но нацией, или силой, осуществляющей бессмертие, обеспечивающей вечное существование, являются те люди…
— …которые отдают миру все, что имеют, — подхватил я его мысль, — а получают лишь столько, сколько необходимо, чтобы существовать, то есть отдавать все. Я правильно вас понял?
— Точнейшая формула, — радостно согласился Каридзе. — Формула высшей нравственности и добра. Я слышу ее впервые, и от вас, граф. Именно это закупоривает в бутылку легендарный Ной в канун мировых катаклизмов. Именно поэтому мы называем нацию вечным духом, материализующим себя в отдельных личностях или в их совокупности. Основное же противоречие между понятиями нации и народа состоит в том, что нация — это начало интернациональное, общечеловеческое в такой же степени, в какой соборы и манускрипты, фрески и монументы составляют интернациональную, общечеловеческую сокровищницу. Тогда как народ — это начало эгоистическое и стяжательское. Большинство его потребностей ограничено сиюминутным собственническим существованием, но не существованием всего общества в его сегодняшней действительности, всего человечества с его будущностью.
Казалось бы, в рассуждениях Сандро Каридзе все было пригнано одно к одному, и все-таки уже тогда я почувствовал в них противоречия. Я много размышлял и как будто бы обнаружил эти огрехи. Свои соображения я изложил в небольшом труде и дал прочесть ему. Ни одного из моих положений он не принял, и мы едва не поссорились. Так уж он был устроен: стоит ему уверовать во что-нибудь и — конец, ни шага в сторону, никаких компромиссов или уступок!..
Однажды — это было незадолго до его первого ареста. — как-то к слову пришлось, и я спросил:
— Ты все время отдаешь занятиям, интересы твои обширны и глубоки, но в чем твоя исходная концепция, от какой нравственной платформы ты отталкиваешься?
— Ищешь пристанища? — ответил он быстро и, могло показаться, несколько бесцеремонно.
— Не понимаю.
— Платформа… А что, старая тебя не удовлетворяет?
— Сейчас это не имеет значения. Ответь, если можешь, на мой вопрос.
Он почувствовал, что я начинаю сердиться, и, подумав, сказал:
— Я всегда и во всех случаях исхожу из того, что человечеству необходимо найти способ нравственно возвысить человека, найти возможность нравственного его совершенствования, в противном случае человечество дойдет до каннибализма, станет питаться мясом себе подобных — это не метафора, я говорю буквально. И это будет продолжаться до тех пор, пока последнего homo sapiens не съест какой-нибудь дикий зверь. Чтобы избежать этого, нужно уничтожить империи. Революция необходима!
Я знал, что Сандро Каридзе верит в неизбежность революции. Известно было, что он сочувствовал революционному движению и был на его стороне. Теперь я убедился и в том, что он жаждал революции как пути спасения человечества.
— Твои сочинения я знаю лишь по заглавиям — вероятно, они служат революции?..