— А твои люди знают, что ты себя называешь вожаком табуна?
— А ты как думал? Скажи им, что они не лошади, а люди, знаешь, что ответят? — Сетура выдержал паузу и изрек: — Человеку нельзя говорить, что он человек, иначе он тебе скажет: «Раз я такой же, как ты, слезай со своего места». А слезешь — так в пропасть его толкнешь. Человеку надо внушать, что он лошадь, осел, ишак. Он этому легко верит, потому что сам знает: это правда. Верит и счастлив. Живет честно. Вот так-то. Правда, говорить ему это прямо нельзя. Надо найти слова особые. — Архип замолчал и уставился на дверь. — Будь ты неладна, Асинета, дрянь подворотная, присосалась к двери, как пиявка. А ну-ка войди!
Вошла Асинета и отдала Сетуре честь.
— Ну, что? Ни одного слова не пропустила? Ступай-ка на гауптвахту. Да не вздумай топить печку, а то тремя сутками не отделаешься. Добавлю.
— Пойти-то пойду, но слушала я не тебя, кормилец. Вот за этими дружками следила.
— А я что, слеп и глух, сам не вижу, не слышу?
— Так-то оно так, отец и благодетель. Да два уха хорошо, а четыре лучше.
Сетура потер подбородок.
— Ладно. На гауптвахту не ходи. Прощаю. А зайди-ка ты к Кокинашвили и так ненароком — болтать с Пелагеей будешь, — скажи, что нынешним утром Спиридона Суланджиа наказали за то, что он про Архипа неладно говорил и Колпинов донес на него Табагари. Повтори!
Упала старуха на колени, и нельзя сказать, что пропела — язык у этой ведьмы в глотку проваливался, — но четкой скороговоркой отрапортовала молитву, сочиненную Какошкой-псаломщиком. Встала, повторила задание своего благодетеля и прочь, но не дошла двух шагов до дверей, как ее остановил Сетура.
— Если кокинашвилевой Пелагеи не будет дома, зайди к Колпиновым и Терезии тоже так, между прочим, шепни, что на Спиридона Суланджиа Кокинашвили стукнул. Что так, что эдак — все едино. Ступай!
— Пока человек один и никому не доверяет, — Сетура дождался, когда в коридоре стихло шарканье Асинеты, — он может принести пользу и себе, и другим, а как пошел откровенничать — путного от него не жди. В любое дрянное дело может ввязаться. Беду на себя накличет. Со стороны посмотреть, нехорошо заставлять людей наговаривать друг на дружку — так ведь? А на деле я им хорошую службу служу. Не станут они доверять друг другу, будут жить каждый сам по себе, минуют их и злые умыслы, и дурные поступки. Господи, и за что мне такое наказание — изворачиваюсь, хитрю, мучаюсь. Но добро без страданий не добудешь. Начнешь себя жалеть и, считай, все пропало… Ну, за третье Евангелие…
— Было уже! — напомнил я. — Пили.
— Нет, за третье не пили! А почему не едите? Или мой хлеб-соль вам не по вкусу?
Спорить было не к чему. Мы и по пятой выпили за Евангелие от Луки. Другого тоста, подлец, признавать не желал. Обижался, когда отказывались, стыдил — пропади он пропадом.
Не помню, сколько мы выпили, когда Сетура поднялся и сказал:
— Если гости желают, покажу вам мое дело и как люди мои добывают хлеб насущный.
Дата кивнул, да и мне после всех разговоров хотелось взглянуть на его хозяйство.
Шли недолго. Остановились на краю глубокого оврага. Сетура ткнул пальцем в провал, черневший на каменистом склоне оврага по ту его сторону. Это был рудник, где работали люди Сетуры.
— Тоннель прорыли уже саженей на двести, — пояснил Сетура, — долбят снизу вверх, землю выносят на спине. Здесь кругом такая земля. Работать, конечно, тяжело, но если человек добывает себе на пропитание без особого труда, он портится. Когда таскать приходится с этакой глубины — такую работу полюбишь. Что есть любовь? Во что труд и заботу вложишь, к тому у тебя и любовь. Хилое и немощное дитя мать любит больше, потому что больше труда на него положила. Но одной любовью здесь не обойдешься. Чтобы человек был счастлив, еще нужен голод. Не морить, конечно, голодом, но и чрезмерной сытости не допускать. Дальше — страх. Страх рождает любовь. Фимиам и молитвы тоже нужны для любви. Боготворит — значит, боится. Что еще необходимо для счастья народа? Здоровье. А здоровыми люди будут, еще не дать им расслабиться и пасть духом. И еще одно — человеку надо надеяться. Надежду следует выдумать. Когда у народа есть надежда, он ничего лишнего себе не позволит. Для своих людей надежду я выдумал сам. Пойдемте покажу…
Сетура свернул с дороги, и мы подошли к колодцу. Возле колодца стоял столб с колоколом. К языку колокола была привязана веревка, другой конец которой был опущен в колодец. В колодце сидел карлик и держал этот конец. Воды в колодце не было.