— Она ему не жена, — с удовольствием вставил Чониа. — Звать ее Цуца, и жена она чужая, Квишиладзе мне сам сказал.
В палате замолчали. Часто-часто моргая, Кучулориа переводил взгляд с Чониа на Квишиладзе. Не скрою, разговор их меня уже заинтриговал, и я прислушивался из-за шторы все внимательней.
Чониа собрал у всех посуду, поделил гоми, сыра не осталось ни кусочка. Они глотали пустое гоми и молчали.
— Так, значит, Цуца эта тебе не жена, — заговорил, наконец, Кучулориа, — чья же она жена?
Квишиладзе облизнул пальцы и сказал:
— Была за Спиридоном Сиоридзе. Он пропал, не знаю где. Может, и в живых уже нет. А жениться я на Цуце не могу, пока не узнаю, жив он или нет. И священник говорит, пока точно не разузнаешь, жениться нельзя, а узнаешь, тогда уж можно.
— Ну, ладно, а Спиридону Сиоридзе, или как там его еще, с чего бы ему пропасть, а? — спросил Кучулориа.
— Да пропади они все пропадом, все бабье племя, извести бы их, нынешних, всех до единой, — забарабанил вдруг Чониа, — поедом, небось, ела своего Сиоридзе, полюбовница нашего разлюбезного Квишиладзе. Терпеть, видно, мочи не стало, бедняга и подался куда глаза глядят.
— Не любовница мне Цуца — жена, только мужем своим назвать меня не хочет. «Не могу, говорит, пока перед богом и людьми я тебе не жена».
— Если она другому жена, как же она твоей стала? — спросил Чониа.
— Расскажи, а… Послушать бы про этого Спиридона Сиоридзе, что за история? — попросил Кучулориа.
— Так и быть. Доем и расскажу, — подумав немного, согласился Квишиладзе.
Все приготовились слушать. Чониа быстро собрал посуду, сложил ее в котел и уселся на табуретке — весь внимание.
Квишиладзе кончил, наконец, жевать, еще раз облизнул пальцы, сунул под спину подушку, обвел глазами палату и сказал:
— Видит бог, не знаю, что и рассказывать. Три года тому назад Спиридон Сиоридзе взял и пропал. Вот и весь сказ.
Все ждали услышать длинную историю и теперь растерянно глядели на Квишиладзе.
— Вот так взял и пропал? И больше ничего? — заговорил Кучулориа.
Квишиладзе кивнул.
— Была, наверное, причина. Ни с того ни с сего, взять да пропасть — кому это в голову придет? — сказал Чониа.
— Была, наверное, как не быть! — согласился Квишиладзе.
— Ну, куда хоть поначалу отправился, не говорил? — спросил Варамиа.
— Ничего не сказал, совсем ничего.
— Видно, такой человек, жди — не жди, ничего не скажет, — предположил Кучулориа.
— Это почему же?! — удивился Чониа.
Кучулориа задумчиво почесал в затылке.
— Человек, который возьмет да уйдет, провалится невесть куда и перед уходом слова не скажет, куда собрался… такой разве будет перед уходам языком чесать, куда да зачем иду? Нет, не скажет!
— И чего он только мелет? Уши вянут слушать, — возмутился Чониа. — Чтоб у такого здоровенного мужика да такие мозги куриные. Мать ты моя, чего он здесь накудах-тал!.. Ну и что дальше было? Объявился он хоть раз или нет?
— Нет, не объявлялся. Говорю, пропал. Может, его и в живых нет, не знаю.
— И что же, эта беридзевская баба, ну Цуца твоя — что ж она, так ничего и не знает про своего мужа, про этого Спиридона Сиоридзе? — не поверил Чониа.
— Никакая она не Беридзе, а Догонадзе, но порядок есть порядок, и пишется она по мужу. Про Спиридона ничего она не знает. Сказала бы мне, если б знала. Что Цуца? Деревня наша Квеши какая большая, а что со Спиридоном Сиоридзе — ни один не скажет.
И опять стало тихо. Посидели, помолчали и вдруг как загалдят… Так дней пять и шумели, и все про Спиридона Сиоридзе, кто да что. Обо всем расспросили, все разузнали, даже во что обувался, и любил ли поесть, и что из еды-питья предпочитал — все выяснили. А вот зачем и куда пропал — в этом к согласию никак не могли прийти. Этот Спиридон Сиоридзе уже поперек горла у меня стоял, меня мутить начинало только от одного его имени. Я уже хотел было строго-настрого эти разговоры прекратить, но Чониа меня опередил. Соскочил он с кровати, схватил полено, да как заорет:
— Если какая сука еще раз это имя протявкает… полено видите? Голову размозжу.
Все замолчали и больше про Спиридона Сиоридзе — ни слова, а то, ей-богу, я бы с ума съехал.
Все это, как я вам уже говорил, случилось позже, на пятый или шестой день, а до этого вот как все было. Квишиладзевскую муку, и правда, съели за два дня. На третий день все — кто как исхитрился — прилипли к окнам, но ни к одному из них не пришли. Вечером, уже в темноте, меня подстерег на балконе Чониа и попросил конверт: напишу, сказал, семье, пусть навестят, а то с голоду подохну. Я зашел в комнату дяди, где лежали мои вещи, и принес Чониа конверт, бумагу, перо, чернила. Он тут же сел писать.