— Они же вдребезги пьяны и злы, как кабаны, — и он тоже двинулся к подъезду, а я за ним.
— Дата! — окликнул его хромой господин, рослый, лет тридцати пяти. С ним рядом шел какой-то гимназист. Но Туташхиа, словно не слыша, вошел в подъезд и заспешил по темному коридору.
Мы вышли на балкон. Внизу два черносотенца стояли на мусорном ящике и пыряли в него своими штыками.
— Ни с места, сукины дети! — и Дата выхватил из своего свертка новехонький револьвер.
Те соскочили с мусорного ящика и бросились было бежать, но Дата свалил обоих двумя выстрелами и, гремя по железным ступеням, спустился во двор. Я — за ним. В мусорном ящике лежали молодой грузин и его барышня, оба в крови. Я страшно закричал и на какое-то время впал в беспамятство. Когда пришел в себя, Дата стоял над двумя ранеными черносотенцами и говорил:
— Один из вас останется жить? Кто жить хочет? Ты?.. Встань, скотина!
Раненый с помощью штыка кое-как поднялся, а Туташхиа ткнул носком под лопатку второго и приказал: —А ну, всади сюда свой штык! Быстрей давай!
И он выпустил под ноги убийце еще две пули. Тот сделал свое дело, после чего Дата медленно произнес:
— Теперь ступай! И живи дальше…
И в это время чья-то пуля пробила убийце лоб…
Я оглянулся — на балконе стоял тот хромой, а рядом с ним гимназист засовывал револьвер в карман кителя. Они встретили нас в коридоре.
— Сколько крови! — вздохнул Дата. — Не хочу я жить в этом государстве! Все осточертело мне! Все!..
— Ты решился? — спросил хромой.
— Да, — ответил Туташхиа. — Решился.
— Целых пять лет я не говорил тебе, — отозвался хромой, — а теперь скажу: правильно делаешь! Ты махнул рукой на человека, но человек как отдельная личность почти всегда неправ. А народ прав всегда. Надо познать народ, и тогда ты непременно его полюбишь. Человек же отдельный достоин не презрения, а сострадания. Тебе надо пожить среди народа, чтобы полюбить человека.
— Тогда я пойду на базар, там всегда много народу.
— Базар — место конкуренции, там люди противопоставлены друг другу. А место, куда ты идешь… Вся тамошняя жизнь — это борьба сжатых в один кулак людей против насилия и несправедливости…
— Не осталось, наверно, довода, который бы упустили, уговаривая меня добровольно сесть в тюрьму. Но того, что ты сказал, мне еще не говорил никто. — Дата отдал хромому свой револьвер, со звоном высыпал ему на ладонь горсть патронов. — Может быть, вам удастся довести до конца то, о чем мы мечтали… Пойдем, брат Роберт, нам ведь в одну сторону…
У дверей жандармского управления он, не протянув руки, попрощался со мной. Сказал что-то часовому — минуты через три вышел тот самый чин, похожий на моего подопечного как две капли воды. Он взял Дату под руку, и они ушли вместе. Да, их сходство было поразительным… Больше я Дату Туташхиа не видел.
На другой день меня провели на прием к Зарандиа, о котором я много слышал, но не знал раньше, что он и есть тот похожий на Дату чин. Узнав, что я хотел бы уйти из жандармерии и поступить в Московский университет, Зарандиа похвалил меня и велел привести отца. Вот, собственно, и все… У вас больше нет вопросов? Тогда всего наилучшего!
АЛЕКСЕЙ СНЕГИРЬ
Из Метехи меня одновременно с Фомой Комодовым перевели в Ортачала. Вместе с тамошними товарищами мы решили разобраться в положении и, как только возникнут благоприятные условия, попытаться организовать бунт.
Фома Комодов был рабочий механических мастерских Бендукидзе. Лет тридцать ему было тогда, не больше, но опыт нелегальной работы — огромный. И чего только он не умел! Красноречие, довольно глубокие политические знания, неподражаемое умение общаться с массами, дальновидность, способность быстро ориентироваться в обстановке, отчаянная смелость — всего в нем было в избытке. Человек огромного личного обаяния и веселого нрава, он пользовался большой популярностью, особенно с тех пор, как ему удалось бежать с каторги. Привезенный в Братск, он через три недели бежал, перепилив кандалы. Скрывался неделю, попал в ловушку и снова был арестован. Опять кандалы, опять гонят к прежнему месту каторги. Приставили к нему двух солдат. Остановились в одной деревне переночевать. Староста уступил им на ночь комнату в своей избе. Солдаты по очереди дежурят. Один спит, другой сторожит Фому. Заметил Фома, что и этот солдат стал клевать носом. Привстал, тихонько отворил окно, а сам под кровать. Солдат проснулся, увидел — окно открыто, кровать пуста, и давай — тревогу! Подняли всю деревню, погнали мужиков прочесать тайгу, а Фома вылез из-под кровати, нашел напильник, каторжную свою одежку свернул и вместе с кандалами положил на стол в горнице. Переоделся в Старостины штаны и рубаху и был таков. Добрался до Тифлиса и опять — нелегальная работа. Через год — октябрьский манифест, а по нему амнистия. Фома Комодов получил чистый паспорт, но, как и меня, вскоре взяли его по новому делу и тоже — восемь лет.
Ведут, значит, нас из Метехи в Ортачалаг. Поначалу, конечно, обыскали, все оформили, как положено, и повели. На улице нас ждал конвой — четверо солдат и старшой их. С ними — арестант, не знаю, где они его подобрали.
Прошли мы Метехский мост, повернули к Ортачала, а я все к незнакомому арестанту приглядываюсь. Росточка он был небольшого, и годов ему не больше двадцати, а держится барин-барином. Меня любопытство взяло — что, думаю, за птица? А он шел рядом с Комодовым. Я Фоме мигнул — обтолкуй, мол. На воле расспрашивать незнакомого человека, кто он, да откуда, не принято, тебя за невежду сочтут, за хама, а в тюрьме, напротив, — это знак внимания, тебе, стало быть, сочувствуют. За что сидишь? По какому делу проходишь? — это вопросы самые обычные.
— Ты кто? — спросил Фома у нашего надутого попутчика.
— Человек! — бросил он небрежно.
На тюремном языке это значит — «вор в законе».
— За что чалишься?
— За то! — холодно отрезал он.
— Сколько тянешь? — Фома спрашивал о сроке.
— Сколько есть! — Это значит не твое дело.
— По которому идешь?
— По которому есть! — ответил парень, зло сверкнув глазами.
— А зовут как? — решил не отставать Фома.
— Поктией зовут! — Это значило: «Чего не отстаешь?»
— Имя или кличка?
— Что есть! — «Разговор окончен» — вот что означал этот ответ.
Все было ясно. Малый разыгрывал вора, а на самом деле был чистейшей воды фраером.
— Наверное, у сына городового голубей взял, — шепотом подтвердил мою догадку Фома.
Отвечал Поктиа точно, как положено вору в законе, но подвела интонация: он был слишком надменен и груб. Вор в таких случаях вежлив до вкрадчивости. Видно, наставник Поктии упустил этот момент. Сам Поктиа не сомневался, что мы поверили в его «аристократическое происхождение», и пыжился, уверенный, что обеспечил себе легкую жизнь в тюрьме за чужой счет. Чем это все обернулось, я вам сейчас расскажу.
В Ортачальской тюрьме нас опять обыскали, опять потянулась нудная процедура приема арестованного — в каких-то книгах заполнили какие-то графы — и, наконец, нас отвели в карантин.
Загремели замки и засовы, распахнулась дверь — гвалт и зловоние, вырвавшиеся из камеры, кулаком ударили в морду.
— Тараста, три чалавек! — крикнул надзиратель, и дверь за нашей спиной захлопнулась.
Это была бесконечно длинная, очень узкая, сырая и темная камера в полуподвальном этаже главного корпуса. С непривычки глаз различал лишь тени. Их было так много, что все вместе они походили скорее на огромное, фантастически бесплотное и мятущееся тело, чем на человеческую массу, состоящую из множества копошащихся тел.