Канарейка и надзиратель остались в клозете под охраной двух каторжников в масках. Гоги жестом велел им смотреть в оба, и мы вышли вслед за Лоладзе.
Я открыл нашу камеру, и Дата Туташхиа с Поктией, весь наш комитет и еще несколько добровольцев вышли в коридор. Помню, прежде чем переступить порог, Петр Андращук перекрестился и что-то прошептал, видно, помолился. Замешкался и Класион.
— Класион Квимсадзе! — торжественным шепотом произнес он. — Настала величайшая минута твоей жизни! — Он опустил глаза к порогу, и лишь после этого перешагнул через него.
Дата Туташхиа передал ключи от нашего этажа Фоме Комодову. Шепотом, дважды повторив каждому его задание, Фома распределил обязанности. Казалось, люди потеряли способность думать, слушать, запоминать. Наконец Дембин и я — то бишь надзиратель и комендант Канарейка, ведя под своей охраной Дату Туташхиа, Поктию, Андро Чанеишвили, Алексея Снегиря, Эзиза Челидзе, Петра Андращука и Класиона Квимсадзе, стали спускаться вниз. Фома Комодов, Або Хлгатян и Гоги Цуладзе остались наверху и отправились по камерам разъяснять положение, читать воззвание, выявлять добровольцев… Дел было невпроворот.
Замок третьего этажа не поддавался. Руки у меня дрожали, может быть, я волновался оттого, что за спиной люди теряют терпение, выходят из себя, вот-вот кто-то скажет — дай, я открою! Надзиратель, то ли был рядом, то ли подошел на эту затянувшуюся возню, — не знаю, но едва я открыл дверь, как он вытянулся передо мной.
— Кру-гом! Скотина! — не успел я договорить, как увидел его спину и концы полотенца, перехватившего его голову.
На этом этаже остались Андро Чанеишвили и Эзиз Челидзе. Мы спустились на второй этаж, потом на первый. Здесь повторилось почти без изменений то же, что у нас наверху. Короче говоря, порог подвального коридора переступили я и Лука Петрович. За дверьми остались Класион Квимсадзе, Поктиа и Дата Туташхиа.
Дата Туташхиа не раз втолковывал мне: смелость — это привычка. За то короткое время, что мы спускались с нашего этажа в подвал, я так привык хватать надзирателей, что, увидев обожаемого Коца и еще более обожаемого Моську, прямиком направился к ним. Я шагал медленно, побрякивая ключами. На расстоянии пяти-шести шагов от меня, опустив голову и очень уверенно ступал Дембин. Я остановился возле одной камеры и заглянул в глазок. То же самое сделал и Дембин — так было у нас условлено. Коц сидел в конце коридора на стуле. Рядом навытяжку стоял Моська. Когда я вошел в коридор, Коц лишь мазнул по мне глазами и скучающе отвел их в сторону.
Я шлепнул по двери камеры связкой ключей, и по этому знаку в коридор ворвались Дата, Поктиа и Класион. В узком коридоре Коц и Моська не могли разглядеть, кто бежал за нашей спиной. К тому же все были в масках, да и освещение здесь было, как везде, — вполовину, а то и в треть.
— Встань, скотина! Лицом к стене! — прошептал я. Моська едва не свалился в обмороке, а Коц даже пошевелиться не мог, и его вместе со стулом повернули к стене Поктиа и Класион.
Дата отобрал у Моськи ключи, завязал ему глаза, а мы обработали Коца.
Я оглянулся — Дембин, торопливо раздеваясь, так далеко отшвырнул надзирательский сапог, что чуть не угодил прямо в Фому Комодова, входившего в это время в подвал.
Дата пошел по карцерам, выгоняя оттуда всех. У несчастного Какалашвилн, который никак не мог понять, что происходит, глаза вылезли на лоб, он открыл было рот, но Фома приложил к губам палец, что вконец сбило с толку бедного гимназиста. Дардак тоже потянулся было к выходу, но Фома Комодов заткнул его обратно в карцер.
Дембин в одном белье, очертя голову бросился вон из коридора.
Дата кивнул Класиону, чтобы Коца впустили в один из карцеров. Подойдя к Дате, Класион поднял восемь пальцев и кивнул на восьмую камеру, возле которой мы и стояли. Не понимая, в чем дело, Дата взглянул на Класиона. Класион хлопнул себя по заднице, и Дата расхохотался. Едва я сообразил, что сукин сын Класион предлагает бросить начальника тюрьмы к мужеложам, как за спиной моей раздался дружный смех. В коридоре уже вертелось человек двадцать, и все хохотали. Некоторых из них я и в лицо не знал. Смех побежал по камерам, и через какие-нибудь полминуты хохотала вся тюрьма — четыре тысячи человек.
Открыли восьмую камеру, втолкнули Коца. Конечно, никто бы его не тронул, но одной мысли сунуть его к мужеложам было достаточно для пожизненного позора начальника тюрьмы.
— Развяжите ему руки и снимите повязку с глаз, — приказал Фома.
Мужеложи стояли, сбившись в кучу, ничего не понимая. Первым подошел Харчо и стал развязывать руки Коцу. Набрался смелости и Алискер, он снял с его глаз полотенце.
— Бисмаллах, кто же это? — Опешивший Алискер попятился к своим.
Харчо заглянул в лицо начальнику тюрьмы:
— Вах, вот, ей-богу!.. Нет, ты посмотри, а? Коц! Коц и есть!
— Помилуйте, разве государь-император уже отрекся от престола? — спросил Рудольф Валентинович.
— Смотрите у меня! Не приведи бог, визжать начнет, всем ребра пересчитаю! — пригрозил кто-то за моей спиной.
Я оглянулся — это был Чалаб.
.. Судьба свела меня с Чалабом в первую мою отсидку. Чалаб был мирный кинжальщик. Сидел он за то, что одолжил кому-то револьвер, из которого был убит жандарм. Никакого отношения к революции Чалаб не имел, и я был поражен, когда и во второй раз он предстал предо мной в роли политзаключенного. Я напомнил ему о себе. Оказалось, что он сидит уже третий раз, и после того дела с револьвером оба раза за безжалостное избиение полицейских. У него был пунктик — он ненавидел полицейских и во время следствия, из какого-то непонятного упрямства, объяснял свои поступки ненавистью к царизму. Поэтому и проходил он как политический.
Когда дверь восьмой камеры заперли, Чалаб сказал Фоме.
— Здесь нужен хозяин. Раз мы оставляем Канарейку и Моську, то…
— Оставляем.
— Это опасно… Как бы арестанты не взломали дверь и не расправились с ними. Этого нельзя допускать…
Фома кивнул, но ничего не сказал.
— Давай ключи, я присмотрю, — сказал Чалаб. Фома протянул ему связку ключей.
— Тогда найди людей, одному тебе не справиться…
— Вообще нужен порядок, революционная дисциплина нужна! — сказал я.
— Все будет, как надо! — успокоил меня Чалаб.
— Освободите коридор! — крикнул кто-то, и коридор мигом опустел. У восьмой камеры остались трое — Фома Комодов, Дата Туташхиа и я.
— Нельзя так! — проговорил Фома.
— Ты прав, нельзя, — подтвердил Дата.
— Чалаб, иди сюда! — позвал Фома.
Чалаб в эту минуту вводил в камеру Моську. Он запер за ним дверь и подошел к нам.
— Введи его и посади с Моськой! — Фома кивком головы указал на восьмую камеру.
— Кого?
— Коца.
— Коца? Я думал, ты говоришь о ком-нибудь из этих… Коца? Вывести Коца? — Чалаб с сомнением посмотрел на Фому, — Зачем?
— А затем… дурная власть дурными делами занимается, потому народ и хочет сбросить Николашку, — сказал Дата Туташхиа. — А нам это не пристало, я так думаю:
— Посади с Моськой! — повторил Фома, и мы двинулись к выходу.
— Как скажете! — неохотно согласился Чалаб.
ГРАФ СЕГЕДИ
О том, как развивался бунт, я, можно сказать, знаю все, вплоть до пикантных деталей. Один из моих бывших подчиненных с начала до конца был свидетелем событий, но, подчеркиваю, лишь свидетелем и наблюдателем. Несмотря на то, что тюремное ведомство было одним из подвластных ему учреждений, он не имел в нем даже совещательного голоса. Я уже говорил, что так было решено в столице. Но, так или иначе, мой бывший под-чиненный спустя час после взятия тюрьмы арестантами стоял на караульной вышке, а внутри происходило вот что.
В темноте метались сотни людей. Вокруг корпуса уже поднялись огромные кучи камня и кирпича — арсенал на случай штурма. Слышался скрип лесов строящегося корпуса, с грохотом падали на землю доски, люди вооружались — кто дубинкой, кто камнями, кто киркой или ломом.