— А что этот в Аджамети делал?
— Что делал? У Спиридона твоего на ногах пальцы считал! Чего же было ему еще делать, если он начальником станции был, Эртаоз Николадзе, да и по сей день, говорят, там сидит. Давно я в тех краях не бывал, может, и правда там, а может, и нет.
Квишиладзевская Цуца и Чониа опрокинули еще по стаканчику.
— Твоя правда, шестипалый — Спиридон. Только одно я в толк не возьму: как это ты, с куриный помет мужичонка, шпалы на себе таскал, а?
Баба, прищурившись, поглядела на Чониа.
— Болезнь да недуг, как возьмутся, кого хочешь одолеют. Я разве тогда таким был?
Баба подумала-подумала, пропустила еще стаканчик, но Чониа не дала — уж очень ты плох, сказала, в чем только душа держится, свалит тебя с ног, не дотащишь моей поклажи до лазарета.
— Ну так что он говорит, Спиридон Сиоридзе, где пропадал столько времени?
— А ничего не говорит. Помалкивает себе. С твоего Бесии честное слово взял, что ничего тебе о нем не скажет.
В наступившем молчании Чониа не останавливаясь двигал челюстями — жевал и глотал, жевал и глотал. А женщина ушла в свои мысли.
— А Бесиа мой скоро домой вернется? Что доктор говорит, когда отпустит?
— Доктор сказал, через две педели ходить будет. Вот и придет.
— Уж больно ты врать горазд, а такой плюгавенький! — удивилась квишиладзевская Цуца. — Ладно, переложу из хурджина в этот мешок, а ты уж проворней, пока туда доползешь, да обратно, да еще один конец, глядишь, поезд уйдет.
Баба быстро управилась, отхлебнула водки, сунула бутылку в мешок Чониа и взвалила ему на спину.
— Ну, поживей!
Чониа и налегке был не ходок. Как он этакую тяжесть собирался допереть до лазарета, было непонятно. Но жадность и успешный оборот дела, видно, придали ему сил, и он зашагал на удивление резво.
— Измучается, бедняга, да бог с ним, зато моим мужикам недельки на две хватит! — говорила баба сама себе. — И где это на свете видано, чтобы у одной бабы два мужика в одном лазарете лежали, да еще рядышком, а?! — Квишиладзевская Цуца залилась было смехом, но тут же, заткнув рот кулаком, оглянулась: — Господи! Господи! Увидит кто — с ума, скажет, баба спрыгнула! Муж — тоже мне! Он потому на мне женился, что десятину кукурузы могу за день переполоть, да еще потому, что баба я в теле и не то, что Спиридон, негодяй, а любой мужик рад бы со мной улечься. Баба я хоть куда, псе говорят, да я и без них знаю. А вдруг и Бесиа ко мне потому же льнет? Откуда им знать, как бабу любить? Ну, вот хоть раз додумался… хоть один из них, ну хотя бы конфеточку мне купить? Батраком я им мила, быком да волом… — Цуца разрыдалась, слезы в три ручья, и ну причитать: «Да будь проклят тот день, когда родилась я женщиной, только и знаешь, что горе мыкать, из беды не вылазишь. Одно слово — баба! Ладно еще, если господь детишек пошлет, а нет их — так последний мужичонка за человека тебя не считает. Хрип гнуть — бабе. По покойнику выть — и то бабе, а мужикам что? Сидит на поминках, дует вино — и на том спасибо. Па свадьбах, пока мужики не напьются, с ног валятся — баба сиди и гляди на них. Напьется, глаза зальет — совсем дураком делается. Да и от трезвого — какая от него радость? А от пьяного? Домой на себе тащи, дома он на тебя с кулаками. Была б я мужиком! И что было бы? Как что? Привела бы в дом жену, нарожала б она мне детей — сама и крутись, а я — живи себе, на белый свет радуйся. Нет, ей одной крутиться-мучиться нехорошо, нет. А я б и вовсе не женилась! — Баба смахнула слезы платком, всхлипывания прекратились. — Не женилась бы, и все. Мало баб на свете… нашла б — только захоти. Пошла б… где эти… с ружьями, — в караульщиках стала б служить. Да во мне девять пудов — что, дела б мне не нашлось? С моей статью — хоть куда возьмут. Погоди, погоди… В борцы, вот куда надо — в борцы. Да я б эту мелюзгу пораскидывала — только считать успевай! Симонику Вачарадзе взять, посильнее его много найдешь из тех, что по городам борьбой на хлеб зарабатывают? И не ищи — не найдешь. Так я этого Симонику у Пелагеи на свадьбе на себе таскала. Как кукурузный початок, могла зашвырнуть, куда б захотела… Выучилась бы их ремеслу — и ходила б по городам, искала славу. Ну и дури в тебе, Цуца Догонадзе! Ни отца у тебя, ни матери, ни мужа, ни детей. Ветер в голове и все… — И опять запричитала баба… — : Хоть бы брата или сестру господь послал, а то одна как перст на всем белом свете.
Не буду тянуть с рассказом. Поплакала квишнладзевская Цуца, поплакала и сама, видно, не заметила, как стала напевать потихоньку, а потом и вовсе замолчала — сон ее сморил. Ольховых дров кругом набросано, а Цуца спит себе тихо-тихо и жалко ее — сил нет.
Дата Туташхиа лежал, отвернув лицо, можно было подумать — он раньше ее заснул. Я ему ни слова: все равно, пока они не расстанутся, нам отсюда не выбраться. Немного погодя Туташхиа поднял голову и подал мне знак — приближался Чониа. Цуца, не могу сказать, что храпела — не храп это был, а сопела она, и довольно звучно. Чониа склонился над ней и, убедившись, что женщина спит, обшарил пустой хурджин и, ничего не обнаружив, стал рыться в корзине. Женщина зашевелилась. Чониа выпрямился и громко сказал:
— Вставай, Цуца, я уже здесь!
Она протерла глаза, села и принялась перекладывать из корзины в мешок кульки, банки, свертки. Чониа уселся рядом и уставился на нее, будто лишь сейчас впервые увидел.
— Тебе сколько лет, Цуца? — спросил он.
— Сколько? Тридцать два. А тебе зачем?
— Не дашь тебе тридцать два. Двадцать пять — двадцать шесть — от силы. Уж очень ты хороша, баба, в самом соку…
Она замерла и опять принялась перекладывать банки и свертки из корзины в мешок.
— Все при тебе. Только как же ты, в самом цвете женщина, царица прямо, без мужика обходишься — удивляюсь просто!
— Ладно тебе! — Цуца смутилась и тут же вся подобралась. — Как только у тебя язык поворачивается спрашивать про такое?.. Терплю, и все. А что мне делать, как не терпеть? — закончила она искренне и печально.
— Где были у него глаза, у этого Спиридона Сиоридзе? От такой жены чего искать?.. Подлец он распоследний… Таких молодцов и искать не надо, чтобы захотели в мужья к такой женщине. Я сам таких сколько хочешь наберу, — рассыпался Чониа.
Квишиладзевская Цуца сияла. Она млела от болтовни Чониа, она смущалась, эта громадина, словно девочка.
— Господу богу до нас и дела нет. Справедливость его не про нас. Одну всего сладость послал он человеку, а во всем другом — горе да беда. У тебя же и эту радость господь отнял, одну-то единственную. Да за что?
— Бесталанная я, Чониа, нет мне счастья, — ответила Цуца. — Не дал мне господь ни семьи, ни очага.
— Да ты сама на себя беду накликаешь, глупая ты баба… — ласково попрекнул ее Чониа. — Когда о мужниной ласке вспоминаешь, что с тобой бывает?
— Чего бывает? Терплю!! Куда денешься? Про коров вспомню, про кабана или про кур, а то сад или поле на ум придут, про них думаешь-передумаешь — глядишь и позабудешь и мужа, и все… Да не заводи ты со мной об этом, далась я тебе, — неожиданно рассердилась Цуца.
— Э-э-эх! — вздохнул Чониа. — Вот тебе и справедливость божья.
Он вдруг помрачнел и попик весь, да так горестно, что мне показалось — еще минута, и он заплачет, но он не заплакал, а заговорил душевно и вкрадчиво.
— Телочка, ты безгрешная, птица райская, Цуцико, сердце мое, кто ж это сказал, что нет бога на небесах! Без бога — кому еще послать нас друг к другу? Вот я возле тебя. Обниму, приласкаю, и не забыть тебе мою любовь никогда, по гроб жизни. Так оно и будет — попомни мои слова.
Глаза Чониа скользнули по груди Цуцы. Он подобрался поближе к ней и дал. уже было волю рукам, но поостерегся. А квишиладзевская Цуца все перекладывала и перекладывала свою снедь, но так и ждала, что еще скажет Чониа или позволит себе. Корзина была уже пуста, Чониа, видно, сообразил, что дальше тянуть нельзя, и его рука ящерицей скользнула по ее дородной груди. Баба оторвалась от корзины и уставилась на своего соблазнителя.