— А разве не бессильны, — прервал я ее, — что вы могли тогда сделать?
— Ну, хотя бы умереть, — ответила Нано. — Это ведь в нашей власти. И я уверена, что если бы из всех людей, обреченных на ограбление, хотя бы третья часть была способна сопротивляться вооруженному злодею — не на жизнь, а на смерть — многое бы изменилось в мире. Жертвы, конечно, были бы, по постепенно, в конце концов, что осталось бы от самого насилия?
Вопрос был обращен ко мне.
— Конечно, — сказал я, — страх смерти заставляет человека покоряться насилию и сгибаться перед ним. Ты права, госпожа Нано.
— Разве в этом можно сомневаться! — воскликнула Нано и продолжала. — Помните, как мой муж ударил разбойника и свалил его с ног? Как вы считаете, что таилось в этом ударе? Разве не умнее было нанести его раньше, на дороге, когда Сарчимелиа был один? Вы скажете, что Ширер, возможно, сначала растерялся, а потом, у мешков, взял себя в руки и вступил в бой. Но это не так. Я видела не раз, как Ширер попадал в опаснейшие истории, по никогда не видела растерявшегося Ширера. Он владеет собой, как бог. Но бог этот — тщеславное дитя и может совершить свои подвиги, только если вокруг — толпа, публика, общество, тогда он хочет показать, какой он великодушный, бескорыстный, благородный, какой смельчак, храбрец, богач, он лучше всех, умнее всех, и жена у него такая, какой ни у кого нет. Но это только на людях, когда все видят, а когда никого нет и он один или вдвоем со мной, то это совсем другой человек, можете мне поверить, я знаю это хорошо. И тот удар был взвешен и рассчитан на секунды. Мой муж все сумел предусмотреть — и храбрость показал, и по приказу куртку снял, понимал, что разбойники не захотят подымать шума, не захотят стрелять и убивать, что им нужны наши вещи, а собственная честь их беспокоит очень мало. Видите? Все произошло именно так, а не иначе. Проницательность Ширера могла бы вызвать восхищение, если бы в его поведении движущей пружиной был не эгоизм. И в результате эгоизма — снова зло. Убийство, которое чуть не произошло, и не одно, а два. И меня оставляют заложницей, чтоб отомстить Ширеру. А кроме того, Ширер показал всем дурной пример.
— Как это дурной! — воскликнул я. — По-моему, пример был хороший, пример неповиновения, сопротивления, борьбы.
— Нет, ты не прав, — вмешался лаз. — Пример мог быть хорошим, если бы он довел дело до конца. Ты ведь знаешь, Ираклий, что такое человек! Если в одном поступке есть и плохое и хорошее, он будет подражать плохому, а хорошему не будет ни за что. Знаю я это.
— Я об этом и думала, господин Арзнев, — обратилась к нему Нано, — когда сказала, что он подал плохой пример. Теперь вы согласитесь со мной, что все поступки героев моего рассказа рождены себялюбием и страхом смерти, что, кроме зла, в них нет ничего, нет ни крупицы добра. И так всегда в жизни, сколько я ни наблюдаю, страх смерти и вытекающий из него эгоизм приносят одно только зло. Я не знаю ни одного примера, который мог бы опровергнуть эту истину.
— Нет, — сказал я. — Бывают случаи, когда страх приводит к добру.
— Какой?! Когда?! — воскликнула Нано.
— Ну, страх перед законом, — ответил я. — Страх перед возмездием. Человек просто боится переступить закон и совершить задуманное им зло.
— Конечно, — сказала Нано. — Может случиться так, что злой человек испугается закона и не пойдет на преступление. Но, Ираклий, злодей потому и злодей, что он обойдет закон и все равно добьется своего. Закон же в силах достигнуть одного — чтобы человек нашел способ его обойти и совершить преступление, избегнув наказания.
Нано задумалась. А потом сказала:
— Да, главное — это страх смерти, и я его победила!
Видно, ей стало неловко от этих слов, она покраснела, смутилась.
— А как ты связываешь свободу с победой страха смерти? — спросил я ее, стараясь помочь ей побороть смущение. Вообще-то во время разговора меня больше занимала сама Нано, нежели ее рассуждения.
— Ну, это-то понять легче всего, — вмешался в разговор лаз, — если нет страха, тогда ничего не связывает, не гнетет, не мешает, и ты поведешь себя так, как подскажет сердце. Это и есть свобода. Не так ли? Другой вопрос, как человеку победить страх, если бог не дал ему на это сил? Для этого нужны топор, огонь и кинжал!
— Разве можно, господин Арзнев, топор, огонь и кинжал назвать добром? — возразила Нано.
— А корысть, злоба, жадность — не могут ли они победить страх смерти? Адской силы орешки, — сказал лаз.
— Нет, — ответила Нано.
— Почему?
— Потому что, я думаю, добро — это способность отказаться от себя, пожертвовать собой ради других. На худой конец — ради кого-то одного, по не за счет других, не во вред другим. Только человек, отмеченный этим даром, может победить страх смерти, конечно, в той мере, в какой провидение одарило его способностью к добру.
— Чего тут говорить, — мне хотелось свести беседу с ее высокого топа. — если ты будешь думать только о других и у тебя не останется никаких собственных желаний, тогда и терять нечего. Тогда и умереть не страшно!
— Нс думай, что ты загнал меня в угол, — сказала Нано. — Пет! Лучше жить без желаний, чем быть рабом своих желаний, рабом страха. Ты знаешь, что случилось с одним моим знакомым? Он умер от апоплексического удара. И знаешь, отчего? Оттого, что хозяин его конторы в то утро посмотрел на него косо.
Арзнев Мускиа, видно, был увлечен разговором.
— Увы, госпожа Нано, — сказал он, — человека такой доброты можно считать почти что богом. Но и он боится смерти.
— Я с вами не согласна.
— Тогда скажите мне, что за цель у этого человека?
— Цель одна — творить добро, уничтожать зло.
— Это его назначение, содержание его жизни, и на своем пути он будет стараться до конца исчерпать себя. До конца исчерпать тот талант доброты, что дало ему провидение, и лишь потом умереть. А до этого он будет хотеть жить и будет бояться умереть. Не так ли?
— Нет, не так. Страх — это совсем другое, от него разрывается сердце, как у моего знакомого, а то, о чем говорите вы, не страх, а иное, возвышенное и прекрасное чувство.
— Удивительно, — сказал я, — люди с таким предначертанием не умирают, пока не исполнят того, что им должно исполнить на земле. Я знаю много примеров… Живут, пока не выполнят свой долг, не растратят сил, а потом и умирают, чаще всего как-то необычно.
— Да, умирают, — подхватила Нано. — Но для таких людей смерть — это начало другой жизни, не так ли, батоно Арзнев? Они сами исчезают, но семена, брошенные ими в землю, будут совершать свой вечный круговорот и давать плоды тогда, когда имена их сотрутся в памяти людей.
— То, что вы говорите, — сказал Арзнев Мускиа, — напоминает мне слова настоятельницы одного монастыря, матери Ефимии. Она любила говорить красиво. Мне кажется, и стихи потихоньку писала. Как-то она сказала мне: «Сын мой, расплавленный воск до конца догоревшей свечи и сам по себе прекрасен, но проступает в нем и та красота, что тихо мерцала и разгоняла мрак».
— Красиво! — У Нано заблестели глаза.
— Да, красиво, — задумчиво сказал Арзнев Мускиа. — Все это я знаю хорошо, но одно дело знать, а другое — верить, суметь возвыситься до веры… Я не переступил еще этот рубеж… Мне это нелегко дается…
Он говорил улыбаясь, но в словах его звучали доверчивость и печаль, и я увидел своего нового друга как будто в ином свете. А ведь ему тяжело, так тяжело, будто на его плечи легла самая большая ноша на земле, но прячет он ее глубже преисподней. Так показалось мне в эту секунду, но вот Арзнев Мускиа заговорил в прежнем тоне, и я отогнал свои мысли.