«Черный дрозд» подходил к концу, когда лакей, пыхтя от напряжения, появился около нас с огромным подносом, уставленным бутылками и фруктами.
— Кто это прислал? — спросил Гоги.
— Симоника Годабрелидзе дарит это вашему столу, батоно Георгий, — ответил лакей, — вино — мужчинам, шампанское госпоже — за терпение, велел сказать, рубль он дал Кето за то, что она убрала черепки от чаши, и рубль мне — за этот поднос. Пусть бог пошлет щедрым людям больше денег, а моим детям — больше щедрых людей!
— А-а-а! Симоника! — крикнул Элизбар Каричашвили и послал в зал воздушный поцелуй. — Дешем хочешь отделаться!
Второй лакей принес маленький столик, и они поставили на него то, что было на подносе. Потом оба выпили за нас и ушли.
Тут и Сандро Каридзе взялся за чашу. Все затихли.
— В природе, наверно, ничто так не зависит друг от друга, — сказал он, — как нравственность личности ст судьбы его нации, как нравственность гражданина — от достоинств и недостатков его государства. И наоборот… Они так слиты, что не знаешь, что сначала» что потом…
— Как курица и яйцо, не так ли? — засмеялся Каричашвили. — Вахтанг, перестань злиться и скажи» что было сначала — яйцо или курица?
— Мой швейцар, дидубнец Арчил, говорит, что сначала был петух, — сказал Гоги.
— Он прав, так и было на самом деле, — сказал Арзнев Мускиа со смехом, — не будем мешать господину Сандро, он говорит так интересно.
Шалитури сидел с мрачным видом, думаю, он сам не понимал, почему все еще находится среди нас.
— Что мы называем нравственностью? — продолжал Каридзе. — Мне кажется, нравственность это та внутренняя сила, с помощью которой личность управляет своим поведением, подчиняет его каким-то иормам, упорядочивает, что ли… Во всяком случае, сочетает свои желания с интересами своего народа, своего государства…
— Упорядочивает и управляет в той мере, в какой обладает нравственностью, не так ли?.. — на этот раз Каридзе прервал я.
— Ты прав, Ираклий, именно так, — ответил он и продолжал: — Маленький народ не сможет создать своего государства, если государство это не будет необходимо человечеству или хотя бы значительной его част Каждое государство имеет поэтому свое международное и историческое предназначение, свою функцию, что ли…
— Это еще не все, — опять вмешался Элизбар Каричашвили. — Сначала должна возникнуть историческая необходимость самой функции. Кроме того, народу, принимающему на себя ту или иную миссию, нужны для этого талант, энергия, воля к борьбе и одолению.
— Разумеется, Элизбар. Начнем тогда вот с чего, — продолжал Каридзе. — …Смотрите, что получается. В одной из областей земного шара, — в Закавказье, скажем, — возникла потребность, а следовательно, и историческая необходимость создания государства. Возникла независимо от того, кто населял эту часть суши. А населяли мы, грузины, и осуществили эту необходимость — создали государство. Фундамент христианского государства Грузни был заложен благодаря тому, что мы взяли на себя роль крайнего бастиона христианской цивилизации на Востоке. С другой стороны, для Персии и Византии мы были той силой, которая сдерживала напор северных кочевников, устремляющихся к югу. Одновременно создание государства внесло порядок и устойчивость в нашу жизнь. По грузинской земле пролегли и скрестились на пей большие торговые пути, развилась национальная экономика, которая обрела большой вес в азиатской торговле. Но чтобы жребий, выпавший на нашу долю в истории мира, был нами исполнен, мы были вынуждены постоянно отражать нападение врага, вести постоянные войны, и потому наше государство было построено как государство военное. Отдельная личность повторила функцию государства и стала осуществлять его миссию — отражение врага. Война стала для человека основным занятием, его повседневной жизнью. Я говорю — жизнью! Жизнь — это процесс добывания духовной и материальной пищи, а нравственность — сила, организующая этот процесс. Удачи и беды гражданина находились в прямой зависимости от бед и удач государства. Желать чего-нибудь для государства значило желать этого для себя. Отсюда возник и с течением времени утвердился моральный принцип: сначала я отдаю народу и государству все, что имею, а уж после этого беру у них столько, сколько сумею отхватить или сколько мне дадут или подбросят. Разумеется, с точки зрения высокой справедливости подобный принцип ничего не стоит, но тогдашнее человечество пребывало на этом уровне, имея свое представление о справедливости. Так или иначе этот нравственный принцип был порожден функцией нашего государства, а сформированная веками нравственность оберегала и сохраняла в свою очередь государство. Я говорю о том, что утратила потом наша нация. Госпожа Нано сказала святую правду — мы утратили любовь к вольности, к стране, к государству… Потеряли те основы нравственности, о которых, мой дорогой Элизбар, я говорил так долго, и к тому же иностранными словами. А тост мой будет коротким. Гоги прав. Когда наши предки побеждали чужеземцев, их вела любовь. Тогда у грузин и у других пародов близкой к ним истории в фундаменте жизни была любовь. Любви под силу все восстановить и все исцелить. Я пью за такую любовь!
Сандро Каридзе приник к своем чаше и, не торопясь, с паузами, ее опорожнил.
Все мы с увлечением его слушали.
— Это очень важно, — сказал я, — что в те времена в фундаменте жизни была любовь. Я не числю себя знатоком искусства, не берусь судить, но, по-моему, все самое прекрасное в грузинской музыке, в литературе, в народной поэзии, — все, что мы любим, появилось как раз тогда. И никогда в них ложь не одерживала победы, никогда насилие не подымалось на пьедестал. Великодушие и самопожертвование — кровь и плоть нашего искусства.
— Возьми хотя бы тот же мравалжалмисри, — поддержал меня Гоги. — И слова и музыка создавались именно в ту пору.
Тут и Нано включилась в общий разговор.
— Слова и мелодия этого гимна, — сказала она, — утверждают: восстановить то, что уничтожено враждой, нельзя без вражды и ненависти… И тут Вахтанг, конечно, прав. Но при одном условии: что ненависть — результат любви, а не зависти, эгоизма, жадности, алчности, властолюбия или других низменных стремлений..
— Если это так, — подал голос Шалитури, — тогда зачем надо было колотить чашки о мою голову.
Все мы сделали вид, что в возвращении Шалитури к общей беседе нет ничего неожиданного. Да и реплика его прозвучала совсем безобидно. Все, по-моему, были рады этой размягченности.
В это время Арзнев Мускиа начал говорить, глядя на Йано:
— Я вспомнил басню, она не наша… Смертельно ранен лев, из груди его льется кровь, а вокруг торжествует стая шакалов, радуясь, что лев умирает и труп достанется им. Лев не может стерпеть их ликования и, собрав последние силы, бросается на шакалов, раздирает их в клочья. И шакалья кровь лужей стекает к его ногам. Изнемогающий от долгой борьбы лев бросается в эту кровавую лужу. По басне получается, что кровь врагов и завистников должна исцелить льва, вернуть его к жизни, — Арзнев Мускиа на секунду запнулся и продолжал — Вы все знаете грузинское стихотворение «Орел». Великий человек написал его, Важа Пшавела, по-моему, самый великий из современных грузни. Ему не пришло в голову исцелить раненого орла кровью воронья. Потому что, кончив так свое стихотворение, он призвал бы к насилию и мести. А он не хотел, он не мог. Сколько ни читай, сколько ни повторяй эти строки — в первый раз, в сотый раз, — и всегда одно чувство — любви к орлу. Любовь к слабому, к обреченному — вот к чему взывает поэт. А бог с избытком наделил его этим даром — даром понимания, даром сострадания. А когда нам передается его чувство, значит, он доверяет нам. Знает, что твой поступок тоже теперь будет продиктован любовью, и потому он не учит, не диктует, не заставляет. Так, верно, во всех великих творениях, я только не думал обо всех.