Одет он был по-европейски. Внушительного роста, с подтянутостью худощавого человека. Глубоко посаженные глаза поблескивали умом, а улыбка была не лишена приятности и благорасположения. На всем облике — печать аристократизма, а бледная, топкая кожа говорила о жизни, которая текла в кабинетной тиши.
— Очень рад, ваше сиятельство, — сказал я как можно оживленнее. — Вы даже не можете себе представить, как удачно вы избрали время для своего визита!..
Я обернулся к Нано.
— Вот познакомьтесь — госпожа Нано Парнаозовна Тавкелишвили-Ширер… В соседней комнате сейчас будет накрыт сказочный стол, и я смогу через считанные минуты познакомить вас со своими прекрасными друзьями, чтобы ознаменовать ваше посещение лукулловым пиром! Разрешите, ваше сиятельство, вам помочь…
И я дотронулся рукой до его пальто в твердой надежде, что он отведет мою руку, откажется и уйдет.
Но не тут-то было.
— Не беспокойтесь, князь, — услышал я в ответ, при этом он сбросил пальто и добавил, улыбаясь: — Я только потомок венгерского графа, а в Венгрии, да будет нам известно, на пять человек по одному графу, такова статистика.
— Но в Грузни на двух человек по одному князю, так что мы обскакали вас, граф!
Я пытался скрыть смущение, шеф жандармов, оказывается, вовсе не думал уходить.
— Князь, — заговорил он снова. — Я пришел просить как раз о том, что вы сами только что предложили.
— О чем просить? — Я ничего не понимал.
— Просить, чтобы вы разрешили мне посидеть за вашим дружеским столом. Не спорю, это странная просьба для незнакомого человека. Но, честное слово, я не буду вам в тягость, а, быть может, даже сумею позабавить и развлечь.
Мне показалось, что граф Сегеди даже чуть-чуть волнуется, стараясь быть непринужденным и простым. Но все-таки, согласитесь сами, это вторжение в мой дом — невероятная наглость! Что мог я ответить ему?
— Конечно… О чем говорить, — сказал я, ощущая фальшь, которая вязла в моих словах.
Я провел его в гостиную, и он все с той же улыбкой, исполненной внимательного расположения, опустился в одно из кресел.
— Я слышала, что вы прекрасный пианист, — обратилась к нему Нано. Видно, готовилась завести с ним длинный разговор, чтобы задержать подольше на этой половине, как того хотел Гоги.
Но граф Сегеди почуял, верно, ненатуральность нашего поведения.
— Вы, сударыня, волнуетесь так же, как и я, — сказал он. — Я уверен, что и ваши друзья взвинчены не меньше вас. И совершенно напрасно. Меня привела сюда мирная цель, мирная, но не простая. И я не смогу ее осуществить, пока в доме этом не воцарится покой и доверие. И вас, как женщину, я прошу помочь… Ведь вы одна среди нас. Начните вы, постарайтесь вести себя со мной, как со старым знакомым, это снимет тяжесть с вас, с меня и поможет остальным найти верный той.
Он засмеялся и добавил:
— Вы скоро сами убедитесь в доброте моих помыслов.
Нано молчала, не зная, что сказать, а я извинился, пробормотал, что должен наведаться на кухню, и оставил их вдвоем.
Я зашел в свою спальню и подошел к окну. Хотел собраться с мыслями, но мысли прыгали, не зацепляясь друг за друга. Нет, я не понимал, что случилось, но понимал, что может случиться что-то очень страшное, опасное для моей жизни. Я выглянул в окно: перед подъездом, рядом с экипажем Нано, стоял еще один экипаж, и в нем сидел незнакомый мужчина в котелке, нахлобученном на лоб. «Человек Сегеди», — подумал я. А так на улице было пустынно.
Я отправился на кухню. Арзнев Мускиа, как ни в чем не бывало, колдовал над кипящим котлом, а Гоги и Элизбар насупленно и сосредоточенно молчали. Мне показалось, что мое появление застало их врасплох, в их молчании была какая-то неловкость.
— Как вы объясните все это? — спросил я.
— Сами ломаем голову, — ответил Гоги.
— А он что говорил? — подал голос Элизбар.
Я передал им то, что услышал от графа Сегеди.
— Ну, и что тут такого, — воскликнул Арзнев Мускиа. — Прослышал, верно, про мой эларджи и пришел отведать… Ясно, как день божий… Не думаю, чтоб твой люля-кебаб смог его завлечь! — Лаз повернулся к Элизбару Каричашвилн.
— Да, это эларджи притянуло его, — согласился Гоги.
Мне стало грустно, потому что я понял: все, что нужно было сказать, они сказали без меня. И я закипел от негодования.
— Если того, что вы говорили, — воскликнул я, — вы не хотите повторить при мне, то поделитесь со мной хотя бы выводами, к которым вы пришли.
— Мы не пришли ни к каким выводам, — сказал Арзнев Мускиа.
— Но ведь Гоги ради чего-то спросил меня, есть ли в доме еще один выход?
— Ради человека, которому мы обязаны этим визитом, — ответил лаз.
— Ну! Что мы, заговорщики, что ли? — воскликнул я. — Ведь это каким надо быть преступником, чтобы сам шеф жандармов являлся за ним на дом!
Скажу откровенно, я очень волновался и пытался шуткой прикрыть свой испуг, уговорить себя и их, что нам нечего бояться.
Но они не приняли моей шутки, не пошли мне навстречу. Арзнев Мускиа по-прежнему стоял над котлом, Гоги смотрел в пол, а Элизбар насаживал на вертел мясо, но руки его, я заметил, дрожали. Может быть, они и хотели мне что-то сказать, по никто не решался начать, каждый уступал место другому. Молчание тянулось не так уж долго, по мне на душу оно легло бесконечной изматывающей тяжестью и пробудило малодушие, испуг, предчувствие неминуемой катастрофы. Сейчас я могу назвать все своими именами — и знаю, что то была мгновенная вспышка панического страха, страха за свое благополучие. Будто кто-то швырнул сейчас об пол мою безоблачную жизнь и она вот-вот разлетится на мелкие куски. Не уверен, могла ли сила воли обуздать тот ядовитый клубок чувств…
Все кричало во мне… Да, да, вы вместе совершили что-то страшное, втянули меня в роковую бездну. Но я не хочу… Я не знаю… Я не с вами… Я не хочу страха и риска. Я не борюсь с царским строем, я вижу в нем не одно зло, вижу и добро! Я не хочу… Уходите сами и уведите эту отвратительную змею, которая из-за вас вползла в мой дом, в мою жизнь, в мою душу, в мое будущее… Кто этот человек?
— Наверно, я тот человек, Ираклий! — раздался в этот момент голос лаза.
— Ты? Какой человек? — спросил я, по мне показа- лось, что это сказал не я, а кто-то другой.
— Тот человек, из-за которого пришел граф Сегеди.
Знаете, меня не смутили его слова, как будто я заранее знал все, что он может сказать, будто держал их в памяти после первой встречи, семь дней тому назад. И эти несколько мгновений принесли мне опыт долгих лет жизни. В эту секунду я понял, что человек, стоящий передо мной, — прекрасен, что он не может совершить преступления против людей и мира, и, значит, он ни в чем не виноват передо мной, и Нано, Гоги, Элизбар — тоже не виноваты, что справедливость — на его стороне, а мое место там, где справедливость. И я обрел спокойствие, чувства мои подчинились разуму, а разум требовал вмешательства, такого действия, которое при этом причудливом стечении обстоятельств было бы самым уместным.
— Арзнев, — сказал я. — Ты должен поступить только так, как будет лучше для тебя. Не думай о нас, мы готовы на все.
Глаза Арзнева Мускиа блеснули благодарной теплотой, но он сказал с беспрекословной твердостью:
— Я должен поступить, брат Ираклий, так, как будет лучше для всех. Я здесь не один, и я никуда отсюда не уйду!.. Мы выйдем к графу вместе!
И, чувствуя мою неуверенность и колебания, добавил:
— Да, так будет лучше!
Он подошел к умывальнику, вымыл руки и, поправив полы чохи, сказал:
— Веди нас, Ираклий! Ты — хозяин!
Мы молча двинулись в комнаты.
Когда мы вошли, Сегеди поднялся со своего места. Что было делать! Я представил ему каждого. Все, как заведено, — вежливые улыбки, легкие поклоны… Очень приятно… Очень приятно…
Я попросил всех присесть, пока не будет готов стол. Опускаясь в кресло, Сегеди не сводил глаз с Арзнева Мускиа, уставился так, будто встретил старого знакомца, с которым не виделся целую вечность.