— Ну... после того, как вы сказали, что он не подходит для Fate, я... может, продолжила прорабатывать идею в свободное время. Думала, может, как-нибудь смогу презентовать её ещё раз? — Я зажмуриваюсь, уже жалея о сказанном.
Она снова тяжело вздыхает и сжимает переносицу, словно наш разговор — очередная клякса в её и без того испорченном дне:
— Как я уже говорила, предлагать новые приложения и высокие концепты... немного выше твоего уровня, тебе не кажется?
У меня внутри что-то обрушивается, будто лифт резко летит вниз.
— Ну, я...
— Это больше для кого-то на руководящей позиции, правда ведь? — моргает она. Кожа зудит, подбирая ответ, который не включает метание лампы в стену.
— Просто... — Я сглатываю. — ...вы как-то сказали, что нужно работать на ту должность, которую хочешь, а не ту, что есть. Я подумала, новые идеи — это как раз об этом.
Сдерживаемая злость становится жидкой за глазами. Только не плачь.
— Да, но только если идеи хорошие.
Лифт в желудке падает ещё ниже. Кофе моментально приобретает кислый привкус, а я скручиваю руки под столом.
— Поняла. — Бездумно киваю, перед глазами будто сломанный объектив — всё то расплывается, то фокусируется.
— Удали это с рабочего компьютера. Немедленно. И больше к этому не возвращайся. — Улыбка её мила, как конфетка с ядом. — Лучше займись тем, для чего тебя действительно наняли. Например, закончи отчёт по расширению, который я просила.
— Хорошо.
Она уже поворачивается к двери, как вдруг замирает.
— Милая, ещё кое-что.
— Да?
— Тебе придётся задержаться сегодня и проследить, чтобы стажёр правильно собрал коробки с подарками для инфлюенсеров. Я никому больше не доверяю. — Её взгляд скользит по мне с головы до пят, она цокает языком: — Думаешь, справишься?
14
— Что ты тут делаешь, Хастингс? — Бэнкрофт появляется в дверях кладовой с мерчем, свет из основного офиса очерчивает его силуэт и стекает в комнату.
— Думаю, не удавиться ли мне шнурком от эко-сумки, — отвечаю я, сидя на полу и рассматривая кучи кружек с логотипом Fate, футболок, гигантских пенопластовых рук, бейсболок и тканевых сумок, разложенных вокруг меня. — Как Айрис? Я видела пост в Societeur.
Он прочищает горло и смотрит на весь этот хаос.
— Она в порядке. Как тебе твои пятнадцать секунд славы? — Его голубые глаза сверлят меня.
— В восторге. Мне уже предложили рекламировать слабительный чай благодаря фото затылка.
Он хмыкает, скрещивая руки.
— Разве обычно этим занимаются стажёры?
Я заправляю выбившуюся прядь за ухо и вздыхаю.
— Я отпустила её полчаса назад, стало жалко, что это так затянулось. — Мой взгляд скользит вверх по его телу, пока не встречается с лицом. — А ты что так поздно здесь?
— Сражаюсь с формой оценки на субботу. Как кратко описать процесс лепки половины вазы, затем поиск сестры, уклонение от алчных менеджеров баров и навязчивых фотографов?
— Ах, может, начни с лёгкой ремарки о том, что если однажды прикоснуться к сырой глине, она потом буквально везде. Вчера утром обнаружила размазанное пятно на подошве ноги, хотя я была в обуви весь вечер!
Он смеётся и приседает передо мной, неровный свет над головой делит его лицо на резкие углы. Он поднимает бейсболку, разглядывает вышитый логотип, затем снова бросает её в кучу.
Его голубые глаза с весельем скользят ко мне.
— Нужна помощь?
— Я не могу обречь тебя на это — займёт часы.
— Ну, во-первых, я тебе кое-что должен, а во-вторых, мне всё равно нужно обсудить с тобой проект Ditto, так что могу заодно помочь с этим… чем бы это ни было.
Я качаю головой.
— Ты мне ничего не должен. Серьёзно, всё нормально. Не хочу, чтобы ты тоже страдал.
Он склоняет голову, усмехается.
— Если я расскажу тебе секрет, позволишь помочь?
Похоже, он действительно отчаянно хочет поговорить о своих планах. Мой лоб морщится:
— Ты правда рвёшься сидеть на жёстком полу при этом ужасном свете, который делает глаза косыми, и собирать коробки с мерчем?
Он воспринимает мой вопрос как согласие.
— Когда мне было одиннадцать, родители постоянно разъезжали по работе и отправили меня в пансион в Хэмпшире... ради «стабильности», — говорит он, делая пальцами кавычки. — Какое-то время я был там единственным новеньким, так что, разумеется, оказался в самом низу пищевой цепи — местным мальчиком для битья в общежитии.
Продолжая укладывать вещи, я добавляю:
— С трудом представляю, что тебя могли травить. Ты кажешься... нетравмируемым.
— Тогда надеюсь, тебе трудно представить и то, как я выглядел с короткой стрижкой и подростковыми прыщами.