— Не думаю, что это большая проблема… — тихо отвечает она.
Челюсть Бэнкрофта сжимается, но он ничего не говорит. И дело не в злости — скорее, в осторожности. По его рассказам, отец Айрис не особо пытался оставаться частью её жизни… но, может, я неправильно понимаю ситуацию. В любом случае, обстановка стала такой неловкой, что я почти готова снова завести разговор про Дхармаша.
К счастью, раздаётся звонок телефона Бэнкрофта. Он смотрит на экран.
— Мне нужно ответить.
Металлический стул скрипит по бетонному полу, и он стремительно уходит подальше от динамиков.
Я поворачиваюсь к Айрис. На её лице привычная улыбка, но будто приглушённая, вежливая, как выцветшая открытка.
— Ты в порядке? — спрашиваю я, кладя руку ей на предплечье.
— Да, всё нормально. Он просто… слишком опекает. Иногда это бесит — как занудный старший брат, но я знаю, что он из лучших побуждений.
— Это видно, — киваю я и краем глаза смотрю на Бэнкрофта: он прислонился к стене, телефон прижат к уху, палец зажат в другой, словно пытается услышать сквозь гремящих Scissor Sisters. Брови нахмурены, он весь в напряжении. Внезапно его взгляд встречается с моим, будто он чувствует, что я на него смотрю. Я быстро отвожу глаза обратно к Айрис. — Он всегда был таким?
— Наверное, да. Думаю, у него особо не было выбора — наши родители явно не собирались за нами присматривать, даже когда ещё были вместе. Еда у нас была — самая органическая, одежда — дизайнерская. Но, кажется, они воспринимали нас как маленьких декоративных талисманов семейного бизнеса. — Она замолкает, обматывает локон вокруг пальца и заправляет за ухо. — У нас было всё, что можно пожелать, но всё, чего мы действительно хотели — это мама и папа. Как только мы достаточно подросли, чтобы понять, насколько это всё больно неправильно, каждый из нас начал бунтовать… по-своему.
Мы обе бросаем взгляд на её стакан, она специально заказывала безалкогольный коктейль.
— Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты сделала в Matilda’s. Для меня и для Эрика, — тихо произносит Айрис, глядя в бокал. — Не знаю, поблагодарил ли он тебя сам, но я знаю, что для него было важно, что тогда рядом была ты.
Я нервно смеюсь, выдыхая.
— Не уверена… Скорее, я только мешалась и сделала из всего большую сцену, чем надо было.
— Нет, — она качает головой. — Когда он наутро рассказал мне, что случилось, я вдруг поняла, что мы оба настолько привыкли к этому кругу: я вечно веду себя как безумная тусовщица, а он занимается ликвидацией последствий. Это было нечестно по отношению к нему. Кажется, нужно было, чтобы кто-то извне показал нам обоим, что так дальше нельзя. — Она кивает. — Я пытаюсь стать лучше сейчас.
— Это здорово. — Я сжимаю её предплечье. — И у тебя ведь не только Эрик. У тебя есть и я.
Она расплывается в широкой улыбке.
— Значит… вы двое…
— Нет! — выпаливаю я. — Я просто… ну, знаешь, мы тоже можем быть друзьями.
Улыбка Айрис перерастает в типично бэнкрофтскую ухмылку.
— Знаешь, он о тебе много говорит. Очень много. — Она покручивает трубочку в бокале. — Даже не замечает, что делает это.
— Наверное, потому что я последние недели только и делаю, что донимаю его этим проектом, — отмахиваюсь я.
— Нет, это больше… мило. — Она хихикает. — И он так делает уже намного дольше, чем пару недель.
Что-то острое пронзает меня… Вина? За то, что не была с ним честна? Сожаление о том, что ушла тогда утром из отеля? Или облегчение, что я не одна прокручиваю всё это в голове снова и снова? Наверное, всё сразу.
Образ его лица не выходит из головы — тот взгляд, когда я дала понять, что для меня та ночь ничего не значила. Словно пытаться расколоть грецкий орех сломанными пальцами — настолько тяжело было добиться, чтобы он хоть как-то выразил, что думает. Всю жизнь он отталкивал тех, кто был ему дорог, прикрываясь заботой. В галерее я уговорила его открыть мне настоящего себя, и он медленно, шаг за шагом, показывал мне того человека, что скрывался под напускной самоуверенной маской. А потом я сказала ему, что между нами ничего нет. Оттолкнула его, чтобы защитить нас обоих от последствий. Где-то внутри раздаётся голос разума: как только ты попросила его остаться, ты знала, чем это обернётся. Ты сама всё испортила. Это твоя вина, и ты это знаешь.
Он возвращается к столу, и я понимаю одно наверняка: оба мы выйдем из этого не без ран.
31
Звуки ночного Лондона бушуют за окном, пока я ворочаюсь в кровати. Мой убогий настольный вентилятор работает на полную мощность, пытаясь заглушить шум и хотя бы чуть-чуть разогнать горячий городской воздух.