Воздух в десницынской мастерской давно уже приобрел характерную особенность: гостям сразу приходилось зажимать нос от непривычно сильного запаха реактивов, причем витали здесь не только испарения лака или растворителя — обычные спутники живописи, — а характерный едкий дух химической лаборатории. То был дух необычных опытов, задуманных Арсением еще за границей, под влиянием йенского «Мефистофеля».
У него на мансарде стояли два шкафа с химикатами, и какие-то физические приборы тоже имелись. В общем, квартирка напоминала скорее лабораторию алхимика, чем мастерскую живописца. Пары реактивов постоянно витали в атмосфере.
— Слушай, закрывай свои пузырьки, не оставляй ничего в открытом виде. Не дай Бог, тут же все ядовитое! — не раз предупреждал Звонцов.
Арсений находился в творческом поиске. Он мечтал изобрести такие краски, которые дадут какой-нибудь удивительный эффект.
История с пуговицей в Веймаре не давала ему покоя, русский художник пытался восстановить чудесный рецепт объемной живописи. В книжном шкафу у него были работы Менделеева, Петрушевского, особенно он штудировал «Свет и цвет сами по себе и по отношению к живописи» недавно ушедшего из жизни Куинджи. Одной из его любимых работ мастера была «Ночь на Днепре», где Куинджи (по ходившим в Петербурге слухам) использовал какие-то особенные краски, которые ему якобы сделал сам Менделеев. От этого у его пейзажей был замечательный эффект объемного света. Это было подобие тех красок, которыми была написана и пуговица. К этому стремился и Арсений — к объему, к свету.
Между заказами, когда просыхали холсты, Арсений все время пробовал изобрести эти краски. Он писал небольшие предметы, потом смотрел под разными углами, под разным светом, что получается. По всей мастерской было разбросано не менее двух десятков картонок с красовавшимися на них пуговицами.
На эксперименты уходило много денег из тех, что Арсений выручил за «ржавое железо», но средств он не жалел, хотя «ради искусства» зачастую приходилось экономить на самом необходимом. Сам Арсений задумывался порой: «Кто знает, может, это и есть чернокнижие и настоящая алхимия?» Однако исповедоваться в греховном увлечении он не спешил: мечтал использовать изобретение в высших целях, да и любопытство было слишком велико. В общем, художник утешался самооправданием. Теперь Арсений «колдовал» над портретом очередного медного самовара с изуродованным, мутно желтевшим обнаженным нутром. Он хотел изобразить старый прибор для кипячения чая так, чтобы в нем можно было угадать изборожденный морщинами и лучащийся внутренним светом старческий лик в духе Рембрандта. Ему опять требовались деньги на продолжение опытов, но, чтобы их получить, нужно было завершить «самовар».
Тут Арсений заметил, что Звонцов торжественно держит в руках большой тубус.
— Ну и ну! Твой заказчик на уступки пошел?! — Художник уже решил было, что на этот раз заигравшемуся скульптору не выпутаться из кабалы.
— Кажется, мне повезло. Сам до сих пор не верю… Ты лучше сюда посмотри.
Скульптор, открыв футляр, развернул перед Десницыным карандашный портрет Ксении Светозаровой. Он не заметил, как изменился в лице Арсений. Художник пристально вглядывался в черты молодой женщины, изображенной Звонцовым. «Эта тонкая, лебединая шея, взгляд одухотворенный… Если бы я еще мог видеть тогда эти обнаженные руки, тогда сразу узнал бы…»
— Так это она? — вырвалось у Арсения.
Вячеслав Меркурьевич был обескуражен риторическим вопросом:
— Кто она?
— Балерина Светозарова.
— Ну разумеется! Кто же еще?! — Звонцов почувствовал раздражение. — Так ты будешь писать?
— Конечно. Конечно, буду, — Арсений не мог оторвать глаз от рисунка: сложа руки на груди, любовался неожиданной натурой. — Сегодня же начну, только рисунок оставь.
— Можешь писать у себя, как тебе удобнее. О подрамниках не волнуйся — тебе их доставят… Да ты не торопись, вживайся в образ, а я постепенно буду забирать по холсту.
Десницын, все еще прикованный взглядом к рисунку, не мог унять волнение и стал объяснять скульптору, как он видит творческий процесс:
— Я стану для тебя прописывать разные стадии, а у меня останется основной вариант, над которым усиленно поработаю, и копии. Его-то в конце концов и предъявишь как результат.