Сам успокоенный, Звонцов поспешил угомонить Арсения:
— Что ты так волнуешься! Ты все идеально продумал. Я все понял. Если же хочешь балерину вживую увидеть, разглядеть повнимательнее, сложности тут никакой нет. Сходи на балет (билет и хороший бинокль я тебе обещаю), а после подождешь у выхода из театра — там поклонники всегда толкутся, тоже приму подкарауливают. Она обязательно выйдет, и тогда ты сможешь воочию уточнить все детали внешности. Если одного раза будет недостаточно, придешь потом еще, благо тебе уже будет известно, где ее найти… Кстати, Мариинский-то в двух шагах от моего дома, так что и ко мне не премини заглянуть лишний раз: потолкуем, расскажешь, как дела идут! Да, вот еще что, чуть не забыл… Ты, Сеня, иконы никогда не пробовал писать? У нашего заказчика очередная блажь — нужно написать образ в подарок — Николая Чудотворца. Купец собрался балерине бриллианты преподнести, но чувствует, видно, что та просто так не примет, а в ризе иконы совсем другое дело — из уважения к святыне вряд ли сможет отказаться. Это. правда, не сейчас, не сразу, но и в долгий ящик откладывать нельзя.
«В храме точно была она!» — окончательно убедился художник.
То, что произошло с ним там — встреча с таинственной красавицей возле древнего «Николы в житии», и сейчас, когда «звонцовская» набожная балерина оказалась той же самой дамой из ампирного храма, Арсений Десницын не мог воспринимать иначе как чудо. Чудо Господне. слишком уж возвышенным было произошедшее, чтобы считать его банальным совпадением.
«И этот заказ — опять Никола! Образ великого угодника Божия Николая в дар именно ей — здесь не может быть простое стечение обстоятельств, здесь…» Сеня опустился в глубокое кожаное кресло — кровь ударила в голову, горячо пульсировала. Он сдавил пальцами виски, заставляя себя успокоиться, поостыть. Господь дал ему большое и открытое сердце, но это — увы! — не могло обеспечить достойного положения в суровой земной жизни. Он не привык обольщаться на сей счет: «Кто знает о моем существовании? А ей рукоплещет сам Государь, весь мир… Опомнись, Сеня. — каждому свое. И чудо бывает искушением…»
Скульптор ушел довольный — добился столь необходимого согласия, и живописец заставил себя приступить к работе над портретом примы Императорского балета, которая растерянно улыбалась ему с чужого подготовительного рисунка (кстати, весьма посредственного).
ХШ
Провитав неделю в винных парах, Вячеслав Меркурьевич «очнулся» и первым делом забрал у Арсения начатый холст. Художник был искренне удивлен, ведь готовые подрамники с самым лучшим грунтом на осетровом клее давно уже ему доставили; все это время он самозабвенно работал над заветным «настоящим» портретом.
— Что ты за человек, Звонцов? Вечно ты ищешь приключений на свою голову! Неужели этот твой любитель балета псе еще спокойно ждет второго сеанса?
В тот же день к ваятелю заявился смолокуровский Сержик и сообщил, что патрон взбешен, давно уж договорился с дамой об очередном сеансе, завтра же требует прописанный маслом портрет и лично Звонцова к себе «на аудиенцию».
Сержик брезгливо добавил:
— Разве вы настолько бедны, что не можете установить в ателье телефонный аппарат? Я не могу застать вас на месте целую неделю! У меня тоже есть свои дела и совсем нет желания без толку бегать из одного конца города в другой. Я вам не мальчишка-курьер!
Тут уж зашипел побагровевший «дворянин»:
— Ты еще смеешь мне выговаривать?! Ну-ка, живо лети к своему хозяину и передай вот этот пакет — в нем то, что он требует. И с чего ты вообразил себя курьером — я тебе на извозчика давать не собираюсь.
— Хорошо, только как бы вам не пришлось самому завтра добираться до Петербургской на ваньке, — если господину не понравится работа, авто к подъезду можете не ждать.
«Негодный молокосос!» — пробормотал Звонцов и, подумав, что с Евграфом Силычем шутки плохи, стал нервно паковать подрамник с холстом.
На обратном пути, уже на Петербургской, самовлюбленный Сержик, словно вспомнив о чем-то, стал заглядывать во дворы старых домов, пока наконец не остановился возле неприметного деревянного флигеля. На чурбаке рядом с поленницей дров старик-дворник, кряхтя и вытирая картузом пот со лба, упрямо колол какие-то доски. С пренебрежительной иронией Сержик осведомился:
— «Скажи мне, кудесник», что это ты тут делаешь?
Дворник потрогал бороду, ухмыльнулся:
— Хе! Кудесник, значица? Хе-хе! Я, вишь, господин хороший, собачью будку на дрова пустить хочу. Намедни пес сторожевой околел. Ох и злющий был, зараза, столько чужаков тут перекусал. Вот тебя бы, господин студент, уж не обессудь, всенепременно за ляжку бы ухватил — больно подозрительный! Надежный сторож-то был, я его ишшо кутенком брал… Да вы кто таков будете?