Отец Антипа что-то быстро вложил в руку офицеру. Тот сначала ничего не понял, потом разжал кулак, и художник разглядел на его ладони смятый четвертной билет.
— К чему это, отче? Разве я за подаянием? Не нищий я! Не надо этого! — Инвалид был растерян, почти оскорблен.
— Это не подаяние, а воздаяние! — не терпящим возражения тоном сказал батюшка. — Ты муки за Веру принял, так не погнушайся сим даром — Никола Милостивый преумножит его многократно. Пойди теперь, чадо мое, и приложись к его Святому образу.
Офицер опустился на колени, поцеловал руку пастыря и только потом, не поднимая головы, отошел «приложиться». На несколько минут в храме воцарилась умиротворяющая тишина, так что можно было расслышать шелест перелистываемых страниц молитвослова да потрескиванье свечей в паникадилах.
Не заметив, как допел до конца акафист великому Христову Святителю, подхваченный волной общего покаяния, Арсений вдруг почувствовал, что обжег руку — догорела свечка. Подул на пальцы, огляделся. Женщина, которой он подпевал, все еще держала зажженную свечу. «Странно! Моя потухла первой, а она ведь раньше зажгла». У художника опять засосало под ложечкой. Тут он увидел такое, чего никак не ожидал здесь увидеть: исповедники, получив отпущение грехов, прикладывались к стоявшей рядом большой иконе в новой драгоценной ризе. Арсения не удивил дорогой оклад, не удивило и то, что икона изображала Николая Угодника — мало ли в русских храмах богато убранных образов великого святителя? Зато другое просто ошарашило: это был образ, совсем недавно написанный им самим — Арсением Десницыным! Роковой лик невозможно было спутать ни с каким другим.
Художник медленно, обуздывая колотившееся сердце, отошел в сторону, прижался спиной к холодной колонне. Крестясь, он повторял про себя два слова: «Господи, помилуй!» Его охватил легкий озноб, тревожные мысли роем неслись в голове — было жутко. Арсений опять ощутил мучительную богооставленность, но креститься не перестал. И тут подошла Она! Та, над чьим портретом работал, забыв самого себя. Женщина, ради которой он уступил искусу.
IX
Теперь Ксения участливо вглядывалась в его лицо. Арсений растерянно, еле слышно спросил:
— Чем обязан? Что-то случилось, мадемуазель?
Она покраснела из-за неловкости положения:
— Простите… мне показалось, что это с вами нехорошо… Выходит, я ошиблась. Прошу прощения за беспокойство!
Ксении захотелось оставить в покое болезненного вида прихожанина, не желавшего чужого участия, но он предупредил ее уход:
— Постойте! Сейчас это пройдет. Главное, что я вас встретил. Я сейчас все объясню: мы с вами незнакомы, но однажды виделись именно в этой церкви. Это было недавно. Помните, еще служили акафист Тbхвинской Богоматери? Вы, конечно, не помните, или…
Столь быстрой реакции Арсений не ожидал:
— Отчего же, я узнала вас. Вероятно, и не подошла бы, если бы не узнала. Еще бы не запомнить: вы тогда так уставились на образ Николая Угодника, что я решила: вот стоит художник или какой-нибудь ценитель церковной живописи. Теперь невольно оказалась свидетельницей, как вы читали вслух акафист Святителю. Сейчас среди «просвещенных» людей нечасто встретишь кого-нибудь, кто бы так знал хотя бы «Символ веры», не то что акафист.
— Знаете, теперь многие интересуются допетровскими иконами, а их больше всего у старообрядцев и единоверцев, — зачем-то вставил Арсений.
Дама живо возразила:
— Но я прихожу сюда молиться. Это храм, а не музей, а вы меня удивили своим пристальным разглядыванием иконы, кажется, все детали изучили. Как в лупу смотрели!
— Наверняка решили, что я безбожный материалист?
Она молчала, словно знала, что новый знакомый даст ответ на свой вопрос.
— Я художник, вы это точно угадали, но православный: не хочу казаться умнее предков, тех, кто веками строил Россию, этот город. Конечно, среди передовой богемы модно сейчас посещать разные там антропософские общества, пускаться в философствования: где оно. Высшее Начало, и есть ли вообще… А я просто ВЕРУЮ! Какой в жизни смысл без Веры? Меня в детстве так воспитали — по старым, можно сказать, древним правилам. И вообще, я чувствую это у себя в крови… Еще Достоевский, помните, написал: «Без Веры гвоздя не выдумаете!» Теперь выдумщиков стало пруд пруди, а почвы-то иод ногами у них никакой, только заумные «измы» в голове.