Тот не заставил себя ждать:
— К вашим услугам, господа!
Евграф Силыч нагнулся к его большому уху, напоминавшему морскую раковину, и что-то прошептал, сопровождая речь недвусмысленными жестами. Половой мгновенно выпрямился, его лицо приобрело самое строгое выражение, губы вытянулись в щелочку.
— Никак нет-с! У нас такое ни под каким видом не положено. Это бани-с, а не веселый дом.
Смолокуров раздраженно махнул рукой — пошел прочь, дескать.
Половой удалился в гордом молчании.
XI
— Ну, что делать-то будем? Как выпью — тянет на слабый пол — природный инстинкт диктует свою волю! Вам, небось, тоже охота, милейший? — Купец с вопрошающей иронией посмотрел на скульптора: — «Была бы только тройка, да тройка порезвей!» В борделе-то бывал? Не в «яме» какой-нибудь, а там, где свой круг клиентов и девочки — bénéluxe?
— Я не любитель подобных развлечений. Как-то, знаете, не привык, — ответил Звонцов, не глядя в глаза Евграфу Силычу.
— Ты, братец, не знаешь, от чего отказываешься.
«Братец» опять вспомнил о чести дворянина, и подобное предложение его покоробило: своих отношений с женщинами Звонцов не афишировал. Хотя никого и не любил по-настоящему, но случайные связи считал проявлением распущенности.
Сейчас, однако, нужно было как-то отговориться, чтобы не выглядеть ханжой или глупцом:
— Неожиданно это, Евграф Силыч! Я внутренне не готов…
— Да брось ломаться! Все для тебя неожиданно. К этому ты должен быть готов всегда! — Князь хлопнул его по плечу. — С немочками-то, небось, забавлялся! Не серенады же им под окнами пел? Знаю я одно местечко (прозвал я его «монастырем») — обслужат по высшему разряду. Не пожалеешь! А может, художник, ты эстет и увлекаешься нежными юношами? Вроде не похож…
С этого мгновения в Вячеславе Меркурьевиче вступили в борьбу два начала: с одной стороны, внутренний голос господина с безупречной репутацией удерживал его от опрометчиво легкомысленного шага, с другой — жалела познания творческой личности разжигала в нем интерес к «клубничке», короче говоря, христианский дух боролся с плотским искушением. «Я не могу унизиться до такой мерзости! — рассуждал он. — Но ведь я не монах и к тому ж ничем не обязан ни одной женщине. Я свободный мужчина, в конце концов. Да и платить буду не я». Скульптор и сам не заметил, как вдвоем со Смолокуровым они уже вышли на улицу, как уселись в авто, и шофер, успевший уже выспаться, ожидая хозяина, бодро завел мотор. «Будь что будет. Любопытно поглядеть на такое хотя бы раз в жизни», — решил Звонцов окончательно и забрался на заднее сиденье.
— Ну вот и хорошо! — потирал руки довольный Евграф Силыч. — А то строил из себя девственника-«гимназера». Сейчас едем на Петербургскую сторону, там есть одно заведение специально для господ гвардейских офицеров, но я накоротке с хозяйкой, так что нас там примут с распростертыми объятиями. — И он добавил, глядя на недоверчиво молчащего «гимназера»: — Барышни там блеск!
От быстрой езды звонцовская голова снова пошла кругом, видно, алкоголь «забродил» в крови. Мысли и до этого текли нескончаемым потоком, теперь же и вовсе старались перегнать одна другую. «И как это я сам до сих пор не постиг лукавство творческой карьеры?! Видел и не верил! Смотришь, бывало, на какой-нибудь черновой набросок того же П… в салоне, несколько небрежных штрихов, пожалуй и нарисовано-то спьяну, неверной рукой, а цена сумасшедшая со многими нулями! Да не его одного, не в одной галерее выставлены новомодные „шедевры“, хулиганская мазня за астрономические деньги. Тут и подумаешь: да у меня самого подобных почеркушек кипы, сколько рисунков куда лучше, но за них гроша ломаного не дадут. Отчего такое? Несправедливо ведь! Не хотел выводы делать, а теперь получается: все дело в этой проклятой рекламе, в покровителях, которые заинтересованы тебя покупать и продавать. Тьфу ты, как в грязи выкупался! Значит, торговля дарованием — обязательная плата за успех… А сам-то я кто, собственно?! Даже маслом писать не научился, а ведь мог бы… Ваятель! „Собственную песню“ в скульптуре искал… А впрочем, почему бы и нет?» Его размышления неожиданно прервал Евграф Силыч, задремавший было после бани с возлияниями, но мгновенно очнувшийся, когда авто тряхнуло на коварном булыжнике. Теперь он был настроен по-бодлеровски:
— Смотри, Вячеслав Меркурьич, ночь какая, а? Нависла над городом, как грозовая туча, точно стая нетопырей — небо как смоль! Вот, по-моему, настоящая петербургская ночь: промозглая, бесприютная, и в ней кошачьи глаза фонарей. Пушкина не люблю: «прозрачный сумрак, блеск безлунный», перламутр там разный… у него белая ночь, светлая, а мне по душе другая романтика. Опасная темнота, черные закоулки, когда подворотни и риск на каждом шагу. Вот здесь мое место, среди сутенеров, шлюх, спивающихся свободных художников, хе-хе! — Он недвусмысленно посмотрел на Звонцова. — Где-нибудь в грязном подвальчике — там такие типы оседают, о коих, батенька, при дневном свете и упоминать-то не след! Помнишь романс: «В двенадцать часов по ночам из гроба встает барабанщик», а тут несравнимо интереснее картина, мороз по коже, — голая реальность поднимается с городского дна и царствует здесь до рассвета. Улица опутывает тебя своими слизистыми щупальцами — я всегда был влюблен в улицу…