Ваятель, которого с новой силой обуревала прежняя idée fixe, не мог удержаться, чтобы не спросить:
— Послушайте, разве на аукционе обязательно выставлять живопись? Ведь вместо картин можно попробовать скульптуру! Вы же знаете, Евграф Силыч, по образованию и по призванию я ваятель. Живопись только мое увлечение, хоть это мне и удается… Разве коллекционеры не интересуются скульптурой? Я не вижу никакой разницы — и то, и другое искусство, лишь бы было талантливо.
— Скульптура — ваше призвание?! — моментально отреагировал Смолокуров. — Вот как? А я и не предполагал. Но это неудивительно: многие прирожденные художники умирают в убеждении, что они всю жизнь были ваятелями от Бога, бывает и наоборот. Скажем, Доре всему миру был известен как график, но искренне считал себя живописцем… Я помню вашу скульптуру, но, видите ли, друг мой, как бы это помягче сказать… Вы только поймите меня правильно: достоинства ваших пластических работ весьма спорны. Конечно, они смелые, новаторские, я не ретроград, но они стилистически совсем не сочетаются с вашей живописью. Ваше дарование художника подлинно выдающееся, многообещающее. С кистью в руках вы, не побоюсь этого слова, гений, а вот с резцом — только талант, я бы даже сказал, ремесленник. Не стоит обижаться — по этой части у меня острый глаз. Вот Буонарроти — у него потрясающее единство стиля ваяния и живописи. И какая мощь на счет этого! Стиль формирует личность — возьмите Александра Великого, Цезаря! Сказал же кто-то: «Человек — это стиль»! Если бы вы делали ваши скульптуры в том же стиле, как ваша живопись, эти работы были бы бесценны. Стиль подразумевает внутреннюю цельность, а в обычной жизни трудно быть всегда цельным и последовательным — часто это входит в противоречие с земным законом… В каждом твоем поступке должен читаться твой неповторимый стиль. Порой стильность может стоить тебе жизни, но даже вышибить себе мозги из револьвера ты должен стильно. К вашей живописи это имеет непосредственное отношение: вы нашли в ней свой стиль, а теперь хотите отступить? В стиле все и дело.
Скульптор не ожидал такой впечатляющей отповеди и, хотя ему было обидно за свои «синтетические» статуи, понял, что возражать бесполезно.
— Ну, порадуй меня еще хоть чем-нибудь, Вячеслав Меркурьевич! — снова перешел на «ты» Смолокуров. — Неужели у тебя не осталось ничего из старых твоих картин? Вспомни, может, пылится где-нибудь в укромном уголке, а? Может быть, ты дарил какие-то вещи друзьям, знакомым — я бы дорого купил, не обидел бы… Ты что, все еще боишься меня, что ли, — вот этого совсем не нужно, доверять нужно друг другу. Ты же благоразумный человек, ты же должен понимать, что я ведь уникальный шанс тебе даю великим стать! Через пять лет коллекционеры всего мира будут гоняться за твоими работами. Хоть это ты понимаешь, голова садовая?
Звонцов понуро смотрел себе под ноги. Смолокуров с досады махнул рукой:
— Глупец ты! Ну, может, образумишься, обдумаешь, поймешь, только смотри не опоздай — сегодня я сам предлагаю, а потом, гляди, не допросишься…
Замолчали оба. Первым все же подал голос вконец запутавшийся ваятель:
— Господин Смолокуров, может, это и не к месту сейчас, но меня мучит любопытство с того самого момента, как я услышал вашу игру на фортепиано… Позвольте вопрос: вы тогда сами играли?
— Ты еще сомневаешься?! Конечно, сам!
— Зачем тогда вам понадобилось изображать из себя художника, связываться со мной? Вы ведь могли бы покорить свою Прекрасную даму мастерством музыканта. Зачем все это, когда вы сами недюжинная натура?
— Конечно, сам играл! — повторил купец. — Так же, как сам писал портрет. А вы, батенька, подумали, я покупаю талант? Ошибаетесь — я просто на нем женюсь!
На лице Вячеслава Меркурьевича появилась глупая улыбка человека, который не понимает, шутят с ним, принимают ли за дурака, или говорят вполне серьезно. Улыбка сменилась приступом идиотского смеха, который подхватил и Смолокуров.