XXII
Подготовка к выходу была для Ксении привычным делом, как бы ритуалом, который она предпочитала исполнять сама, порой прибегая лишь к услугам опытной Серафимы. Она почти автоматически сделала разминочную гимнастику и приготовилась накладывать грим. Но тут вдруг явились «чужая» гримерша и парикмахер, заявив, что их прислал Иноходцев по распоряжению самого господина импресарио и что ей надлежит поберечь свои силы. Балерине было приятно почувствовать заботу окружающих — значит, в ней действительно так нуждаются и слова о «незаменимости» не пустой звук! Она не стала отказываться от помощи: вскоре был ловко наложен грим, волосы — убраны в элегантную прическу. Костюм ей быстро застегнула вернувшаяся вездесущая Серафима, и даже пуанты не пришлось завязывать самой. Словом, в самый кратчайший срок Ксения преобразилась в настоящую испанскую красавицу. «Разве смогла бы я в одиночку так ловко со всем управиться?» — подумала балерина. Она не знала, как благодарить женщин, но те выразили удивление:
— Ну что вы, Ксения Павловна! У вас, конечно, свои привычки, но ведь это же наш хлеб, и потом мы прекрасно понимаем — сегодня особенный случай! Ни пуха вам, ни пера!
Ксения не любила этого сомнительного пожелания и особенно последующего ответа, поэтому только кивнула в знак признательности.
Спокойная, внутренне сосредоточенная, она прошла по коридору за кулисы. Двигалась торжественно, как жрица, и все мысли ее были посвящены предстоящему священнодейству — танцу. По сторонам стояли «балетные», некоторые шептались между собой, кто-то молчал, преклоняясь перед творческим мужеством. Сам импресарио, белый как мел, следивший за ней глазами, застыл в вытянутой позе, боясь нарушить внутренний настрой примы, а та даже не замечала происходящего вокруг. Потерять чудом приобретенную собранность, отвлечься на обыденные реалии для Ксении сейчас было бы равносильным потере всей без остатка жизненной энергии. Что могло быть страшнее этого? Так, точно сомнамбула, она добралась до сцены. Сильная боль в голеностопе не прекращалась, но теперь она существовала как бы отдельно от Ксении. Она больше не массировала ногу — это только усилило бы мучения, лишний раз сконцентрировав внимание на травме, в то время как необходимо было волевым усилием «оставить» боль здесь, за кулисами, «выйти» на подмостки освобожденной от своей физической ипостаси, перевоплотившись в полувоздушную испанку Пахиту. Иноходцев оказался рядом в тот момент, когда танцовщица в последний раз вытерла пот со лба и, одолев предательскую дрожь, думала исключительно о роли, об антре, об арабесках и вращениях, из которых ей предстояло вылепить впечатляющий образ. Партнер сделал ей подбадривающий знак и сказал с улыбкой, теперь уже уверенно перейдя на «ты»: