— Я с тобой, и все сделаю — ни о чем не беспокойся!
Ксения была уже сама отрешенность. Она двинулась к краю кулисы, ожидая лишь музыкального момента, соответствующего ее выходу. Тут Иноходцев произнес как бы невзначай:
— Ну, с Богом… Или, как там еще наш столяр, покойник, говорил…
Слова его с трудом дошли до сознания Ксении.
— Какой… столяр? — понизив тон, переспросила она.
— Ну, этот, который недавно… Как бишь его… Тимофей!
— Который недавно — что? Что с ним? С Тимошей что?!
— Да повесился он прямо у рампы. Ты разве не слышала? Трагическое событие уходящего года. Я-то думал, ты…
Это был выстрел в спину! Одновременно Ксению оглушили ожидаемые аккорды вступления. «Господи, как же это?» — промелькнуло у нее в голове. Перекрестившись, она шагнула в круг света навстречу биноклям, зрительным трубам, навстречу тысячам пар горящих, жаждущих зрелища глаз. Природный дар и академическая школа — именно они помогли Ксении совладать с прискорбной вестью, выйти к публике царственной походкой, с горделиво поднятой головой и просветленным лицом. Эти два незримых крыла в который раз вознесли юную надежду Русского балета над Мариинской сценой. Если бы только цвет Империи и гости, заполнившие партер и ложи, могли представить себе, каких нечеловеческих усилий стоило это «волшебство» измученной девушке! Разумеется, подоспевший партнер подхватывал балерину в нужные моменты, как ему и полагалось по роли, но сама Ксения чувствовала, что прыжки и вращения сегодня даются ей несравнимо тяжелее обычного: руки были словно свинцом налиты. Партнер слишком крепко вцеплялся в балерину, все время придавливая ее к полу. Ксения не могла понять, куда исчезли привычные легкость и воздушность, без которых не обходилось прежде ни одно выступление. И хотя ей хватило самообладания для того, чтобы все это не отразилось на образе, добиться полной свободы движений она не могла. Впрочем, если кто это и замечал, то только поддерживающий Иноходцев.
«Пахита» вообще считалась очень сложным для исполнения балетом, и особенно для исполнительницы главной партии, от которой в первую очередь зависело, удастся ли воплотить важнейшую задумку хореографа — знаменитое «гран-па». Это «гран-па» не всякой труппе было под силу: для его исполнения требовалось не меньше пяти солисток-индивидуальностей, высококлассный кордебалет, а от самой Пахиты, чтобы выделяться на таком фоне, требовалось исключительное владение всем арсеналом средств хореографии.
Ксения Светозарова этим искусством, слава Богу, владела виртуозно, но сложившиеся обстоятельства могли помешать и ей.
Адажио, и без того медленное, тянулось нестерпимо долго. Ксения всегда была убеждена, что одноактный спектакль короток по определению, да и по опыту это знала, сегодня же казалось, что еще одно па, и время совсем остановится. У нее постоянно кружилась голова, перед глазами все плыло, от этого терялся ориентир — где зал, а где задник, моментами становилось неясно. Вот прошло адажио, а в мозгу у Ксении металась единственная мысль: «Как танцевать соло?!»
Все силы выплеснулись в первый выход. Теперь ныло уже все тело, а боль в лодыжке и стопе стала почти нестерпимой (Ксения не могла понять, каким образом столь осторожный и предупредительный Иноходцев перед одной из ответственных фигур умудрился ощутимо задеть ногой как раз ее больное место). Ко всему прочему, балерину охватила нервная дрожь, и от страха возникла внутренняя скованность, которую та пыталась побороть молитвой.
Партия явно разваливалась, как говорят в балете, «все валилось из ног», и самое главное для Ксении сейчас было скрыть то ощущение тяжести и скованности, которое могло испортить ее исполнение. И вот настал черед соло, а заменить Ксению в этой части балета попросту никто не сумел бы (кстати, за кулисами она не заметила никакой «подстраховки» в костюме Пахиты, про которую якобы заранее было известно Иноходцеву). Когда Ксения все-таки приказала себе сделать сольный выход, в кулисах началась какая-то мышиная возня, послышался неприятный, ползучий шепот. На сцене при первых же движениях она ощутила некоторое неудобство, странную расслабленность в одной из лодыжек, а когда посмотрела вниз, увидела, что тесемки левого пуанта развязались — вот-вот совсем распустятся. В любой момент она могла запутаться в них, и тогда никакое мастерство не спасло бы от падения! В общем, соло прошло чудом, на честном слове; Ксении пришлось то и дело украдкой бросать взгляды на ноги, что со стороны смотрелось как «опущенные очи долу» и придавало облику балерины особое очарование.