ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
Король Дании
I
Арсений оторвал голову от подушки, оглядел комнату: шкаф с реактивами был раскрыт настежь, на столе стояли откупоренные пузырьки, а рядом бутылка с остатками «Смирновской». К нему стала возвращаться память: «Скотина братец: „лечить“ меня вздумал водкой, а потом еще и реактивы спутал — спирт, видно, искал. Чудом на тот свет меня не отправил, горе-лекарь! Да и я хорош тоже: оставил на столе целую алхимическую лабораторию. Наверное, он все вылакал, пропойца! За этим Иваном глаз да глаз, а я еще должен за него беспокоиться, то исчез, то опять вот появился».
Арсений попытался было встать, но, почувствовав острую боль в ноге, охнул и опустился обратно на диван. Нога опухла и имела крайне нездоровый вид. Удивительно. что вчера на спектакль он буквально бежал, а обратно уже плелся, прихрамывая на левую ногу.
Память тотчас перечислила все поразительные события, напасти и радости, произошедшие с ним в последнее время: целая авантюрная эпопея с написанием портрета, неожиданно нарушившая его одиночество любовью к балерине Светозаровой; рождение в порывистом, нераздельном слиянии молитвенной надежды и безрассудной страсти иконы, чудным промыслом оказавшейся в храме и пославшей ему все-таки знакомство с ней — той единственной, чистой, для кого и был задуман этот безусловно дерзостный творческий ход; отвратительно жуткая история с ожившей, взбесившейся скульптурой собаки, которую пришлось убить; страсть к стихосложению, мучительно-сладкая.
открывшаяся у него подозрительно внезапно, как чахотка (одной любовной лирики, написанной за это время, хватило бы на целый большой цикл!), и наконец настоящее недомогание — эта нелепая травма ноги! Столько разных, на первый взгляд, разрозненных фактов вызывали у Арсения единственный вопрос: «Из рога ли изобилия или из рокового ящика Пандоры все это просыпалось — дело даже не в этом, непонятно только, почему именно на мою бедную голову, почему одно за другим — возможно ли, чтобы все произошло просто так, без какой-то подспудной связи?»
Он поворочался на диване, ища удобную позу, чтобы обрести душевное равновесие, но когда замер, прикрыв глаза, мысли все так же обгоняли друг друга, к тому же не прекращалось жжение в лодыжке. Сеня осторожно приподнялся, опираясь на спинку, и, дотянувшись до стола, взял в руки приобретенную на днях книжицу. Это был поэтический дебют, сборник некоего Рюрика Ивнева, только что вышедший из печати. Прежде Арсений поэзией мало интересовался, читал разве что общепризнанных классических авторов, а к литературным новшествам и вовсе относился с подозрением. Сборник имел интригующе двусмысленное название — «Самосожжение». Именно название, кричащее с картонной обложки крупными красными буквами, заставило художника купить сочинения неизвестного «стихотворца», возможно, неистового старообрядца или же спешащего заявить о своей непохожести на всех прочих поэтов молодого буяна-футуриста.
Открыв книжицу наугад, Сеня прочел нараспев, дабы оценить музыкальные достоинства стиха:
Он не поверил своим ушам, медленно перечитал восьмистишие, впиваясь глазами в каждую строчку, каждое слово. Вне всякого сомнения, это сочинил он сам — здесь, на подоконнике, совсем недавно, глядя на припорошенные снегом василеостровские крыши! Ничего не понимая, Арсений нервно перелистнул страницу, и там было тоже знакомое, до боли выстраданное — из его цикла, посвященного балерине.
Наитие, истинное вдохновение водило Сениной рукой тогда, возле окна: именно причудливый зимний узор, иней на стекле напомнил ему яблоневый сад в цвету, окружавший давно проданный за бесценок отчий дом, такой ветхий, что новый хозяин земли сразу распорядился сломать его. Сене нестерпимо захотелось постелить под ноги возлюбленной кипенно-белый ковер из лепестков мая, расцветшего среди зимы, осуществить это хотя бы в поэтической форме. Так у него возник завершающий стих первой строфы, когда второй еще не родился. Четвертый сам должен был подсказать Арсению единственный созвучный образ и точную рифму. Последняя не заставила себя ждать — «сады — воды», но повисла в воздухе, потому что наполнится содержанием ямбическая строка не спешила. Колыхалась в подсознании какая-то неопределенная водная стихия, пока наконец не пробилось искомое — конечно же, ледяной, бодрящий родник, ключ! И хотя в реальном десницынском саду не было никакого ключа, Сеня тогда понял: вот как раз то, что нужно, образы перекликаются в своей звонкой свежести, непременно должен быть этот ключ — символ искренности детских воспоминаний и чистой возвышенной любви! Вторую строфу он написал на одном дыхании, уже не задумываясь…