Отец Феогност посмотрел на него с недоверием:.
— Не веришь, отец протоиерей? Ну, тогда доказательство, не обессудь уж: было у тебя утром тридцать два рубля, а сейчас только двадцать семь. В ризнице во внутреннем кармане твоего сюртука.
— Верно! — непроизвольно вырвалось у протоиерея. Сегодня он взял в лавочке продуктов и еще сатина на новый подризник — вместе как раз выходило пять рублей! — Ну, брат, теперь вижу — и тебя лукавый крутит. С нами Бог. отец Антипа, молиться сугубо надо, как иначе побороть? Кадить нужно больше, ладана не жалеть — боится он фимиама!
— Мало того, меня еще, как назло, в последнее время преследует постоянная нужда в деньгах.
— И у меня на этом искушения не кончились: вчера-то еще что было, — продолжал жаловаться о. Феогност. — Служил литургию, и попались мне две записки об упокоении, так я их когда прочитал, чуть из рук не выронил: в одной черным по белому «за упокой всех святых» написано, а в другой всех наших священников имена, да еще и твое тоже — первым значится, мое последним! Может, и пошутил какой озорник, но это ведь каким греховодником быть надо, страха Божия вовсе не иметь! Пожалуй, твоя правда, отец протоиерей: все сие по грехам нашим! Напасть бесовская, не иначе!
На следующее утро после этих откровений отец Феогност обратил внимание на большую группу женщин, собравшихся перед образом Святителя Николая и ожидающих исповеди. Узнать их было нетрудно: «Свят, свят, свят! Опять Капитолины пожаловали! Нет уж: хватит с меня одного раза. Пускай кто-нибудь другой их увещевает!» Он попросил молодого священника Николая, недавно выпущенного из семинарии, а за годы учебы подвизавшегося здесь псаломщиком:
— Ты бы уж, отец иерей, исповедовал этих прихожанок. Тебе и на пользу пойдет: опыта набираться надо, глядишь, выйдет из тебя мудрый пастырь, наставник духовный — смена нам, старикам. А мне бы надо отдохнуть часок-другой, и еще пора отчеты писать в епархию благочинному. Ты, между прочим, батюшка, последил бы за собой, рассеян больно — витаешь мыслью во облацех, а может, где и пониже. На литургии «Апостол» неподобающе, без усердия прочитал и молебства дважды перепутал — хорошо паства не заметила… Ну ладно, ладно — иди, исповедуй, благословляю!
Неожиданно иерей зачастил сбивчивой скороговоркой:
— Простите, ради Бога, отец настоятель, выслушайте — мне поговорить нужно с вами. Давно собирался поговорить, да все как-то… Живу, потакая всяческим человеческим иллюзиям. Да, иллюзиям! Вызваны-то они всяческим расстройством зрения и мозга, а то и несварением желудка. Именно! Я всегда уважал вас и никогда не решался говорить с вами в таком тоне. Конечно, какое у меня, заурядного иерея, право, я ведь понимаю… Но однако же у меня есть свое мнение. Все это, знаете ли, ни к чему, зря! Каждый день венчаем, отпеваем, крестим, а все никакого толку… В чем, спрашивается, толк?
— То есть как это в чем? — Отец Феогност с удивлением воззрился на вчерашнего семинариста. — А что ты хотел? Обоснуй!
— Так, собственно, ничего… Но все же зря: и поем, и кадим! Комаров отгоняете и читаете… Бог не слышит… Пять лет Богу здесь служу и ни разу не видел, чтобы Он услышал. Сегодня уже обвенчать успел, на очереди отпевание, завтра крестим, и конца не видать… Никому это не нужно, я правда так думаю! Вы уж простите, отец Феогност, давно наболело… Уныние беспросветное, скука!