— Чудесно как! — Ксении передалось восхищение художника. — Действительно искрятся, совсем алмазы… Жаль, что сейчас растают.
— Не печальтесь — таков их удел. Главное, чтобы вы не растаяли, — Арсений смотрел на балерину как на существо неземное. — Мне кажется, что вы — сон и можете исчезнуть так же внезапно, как возникли в моей жизни — из полумрака храма, из метели. Не исчезайте, снежинка…
Ксения отвела в сторону глаза, произнесла первое, что пришло ей на ум:
— Хочется еще прогуляться! — И, не дожидаясь ответа, устремилась дальше мимо потухших уже фонарей, скрыв свое смущение.
Прошли рядом с Андреевским собором, миновали аркаду рынка. Десницыну тоже было неловко: он чувствовал себя так. будто признался в любви, впрочем, это ведь и было признание. «Это просто неприлично, — думал он. — Да мне ведь и рассчитывать не на что… И куда мы теперь идем?»
Художник осторожно полюбопытствовал:
— Вы. наверное, живете за Невой?
— Да. Недалеко от театра. Хорошо, ч го теперь мосты не разводят. Разве вы торопитесь, Сеня?
Ксения посмотрела на большие часы у аптеки Пеля: стрелки показывали четверть третьего. И тут ее осенило:
— Господи! Какая же я .. Развлекаюсь я, домой собралась… У меня же подруга на Малом, больная, и я обещала поздравить се после службы, как же можно было забыть! Придется идти обратно… Она там одна ждет… Может быть, ей нехорошо сейчас…
В смятении девушка выглядела еще прекраснее, и Арсению э го, наоборот, придало уверенности в себе:
— Не вижу повода для такого волнения. Нам ничто не мешает вернуться. Во всем я виноват — расстроил ваши планы, столько времени отнял. Ну. идемте: «Возсия мирови свет разума», в такую ночь Господь все устроит к лучшему.
Теперь уже Ксения сама взяла художника под руку, чувствуя к нему странное доверие, и они направились в обратный путь, прибавив шагу.
— Иногда думаешь: поменять бы мне ноги и голову, так уже износились. Глупость, конечно, — грустно обронила балерина и добавила: — Зато на сцене все это забывается.
Тут Арсений заметил, что она несколько прихрамывает: «Бедняжка — ей столько приходится выносить!» Чтобы поддержать Ксению, как-то развлечь ее в дороге, Десницын заговорил о своем подходе к живописи:
— Мне живопись тоже помогает в самые тяжелые минуты. Для художника она ведь не развлечение, это мой единственно возможный образ жизни. Я ведь искал когда-то путь к абсолютной чистоте и честности, и в то же время чтобы это был путь самовыражения. В юности казалось истинно то, что выражается беспрерывно, как сознание самое себя и мира, и я нашел подобное в живописи, как, вероятно, вы в танце. Вы сейчас поймете, что я имею в виду, — если я начинал писать работу и у меня была свежая мысль, я считал, что должен тут же ее отразить, должен писать беспрерывно. Это не значит, что я не мог оторваться, скажем, чаю попить, — нет. Просто я должен был писать, работать с холстом до тех пор, пока мысль, идея ведет меня, не отпуская, пульсируя в моем существе, а как только чувствовал, что начинаю охладевать к ней, забывать ощущение, как только ощущал усталость, казалось, тема исчерпана, идея угасла и нужно прерваться, точнее, остановиться и никогда больше не трогать этой работы. Я был убежден — любое произведение можно сделать только на вдохе, на свежем дыхании. Это как бывает после сна: открыл глаза, увидел мир незамутненным взглядом. А теперь все оказалось гораздо сложнее. Теперь мой подход к живописи в тщательном, кропотливом прописывании.
— Вы, Сеня, максималист и очень серьезный человек к тому же, — сделала заключение Ксения.
— Поспешное резюме, мадемуазель, — неожиданно возразил художник. — Я сомневающийся, неуравновешенный человек, и это весьма осложняет жизнь.
— Вам? — осведомилась она.
— И окружающим тоже, — заметил Арсений.
— По-моему, вы на себя наговариваете, — не согласилась девушка, — мне так с вами сегодня было очень легко.
Арсению хотелось, чтобы она повторила эти слова еще и еще раз, он, разумеется, хотел думать, что за ними скрывается нечто большее, чем галантная благодарность. Тем временем известная балерина и живонисец-самоучка вернулись к старинной колокольне. Ксения переминалась с ноги на ногу: она одновременно почувствовала холод и то, что ей не хочется расставаться так вот сразу.
— Voilà, мы уже пришли. Правду сказать, не ожидала так скоро. Спасибо, Сеня. Еще раз желаю вам чудесного Рождества! Нет, дальше меня не провожайте — здесь совсем рядом… А вам, наверное, далеко добираться?