Одним легким росчерком, не отрывая кисти от холста, он изобразил в углу привычную монограмму «Короля Датского». Реставрация была достойно завершена. Арсений не заметил, как рассвело.
XVIII
— Здравствуйте, Сеня! Вы что же, так и не ложились, не спали?
Он неожиданно услышал за спиной ставший уже дорогим голос и почувствовал, как подкашиваются ноги. Медленно повернул голову — рядом действительно стояла Ксения. Взгляд ее блуждал от художника к картине и опять возвращался к нему. Арсений совершенно растерялся:
— Вы как здесь? Разве это возможно? Хотя, конечно… Да я вот, видите, реставрирую одну работу. Можно сказать, застали врасплох…
— А откуда у вас эта картина? — ответила Ксения вопросом на вопрос.
— Эта вот? Так — моя старая вещь. Не думал, что когда-нибудь придется ее снова увидеть, а она вернулась сама, причем от малознакомого человека. Ей была нужна серьезная реставрация… В общем, странный случай.
Продолжая пристально смотреть на художника, Ксения покачала головой, однако взгляд ее стал доверчивее:
— А ночью, Сеня, вы сами убеждали меня в том, что случайности не существует. Вот и картина, похоже, совсем не просто так оказалась у вас, она ведь МНЕ принадлежит… Значит, и я здесь не случайно.
Балерина показала ему визитную карточку с адресом и инициалами «КД», найденную в коробке с подарком.
— Каюсь, оставил. Боялся, что забудете обо мне. Пригодилась все-таки… — теперь он не мог отвести от гостьи широко раскрытых глаз, в которых, точно краски на палитре, смешались надежда и удивление: — Но послушайте, выходит, вы были той девочкой, которой я подарил в Роттенбурге этот этюд?! Неужели вы? Мне кажется, это было не так уж давно, а на самом деле годы прошли…
— Та девочка была моя младшая сестра, Господь забрал ее в лучший мир еще ребенком. Картину она привезла из Гормании и подарила мне на восемнадцатилетие. Ее возили туда каждый год на воды. Но сейчас это, увы, не имеет значения. Зато я наконец-то узнала, что таинственный «КД» — вы!
— Просто «Король Датский» — мое прозвище детских лет — стало со временем творческим псевдонимом. Я не держу его в тайне.
— Зато другой человек… У него нет совести… — Ксения замялась. — Впрочем, не стоит сейчас о нем вспоминать. Так, выходит, вы реставрировали собственную картину и даже не предполагали, что делаете это для меня?
— Я узнал, что это моя работа, только когда ее расчистил. У меня были догадки, что здесь какой-то подвох, но то, что она предназначается вам… Да я и вообразить подобное не смел! Даже сейчас трудно поверить… Замечательно все же, что так вышло.
Не желая развивать тему псевдонима и связанной с ним авантюры, чтобы не вводить гостью во искушение, Арсений подвел ее ближе к картине, заговорил непосредственно о творчестве:
— Перед вами, собственно, как раз пример моего старого живописного подхода, я о нем уже рассказывал — этюд в один прием, так называемый а-ля прима…
— Ничего подобного раньше не видела — это великолепно! И странно: никогда не бывала в Роттенбурге, но теперь у меня такое ощущение, что там побывала.
Насмотревшись на пейзаж, Ксения оглядела мастерскую. На стене открыто висел карандашный набросок к ее портрету, авторство которого присвоил Дольской!
— Ну конечно — вот еще доказательство! — невольно вырвалось у девушки, — Значит, портрет — тоже ваша работа? Как же это, Арсений? Неужели же вы… Прошу вас, объясните мне, что все это значит.
— Нет, я не вправе объяснить.
Ответ был неожиданно твердый, Ксения от обиды не нашла, что и сказать. Невольно отшатнувшись от художника, она устремилась к дверям.
Арсений, не желавший, чтобы балерина теперь представляла его невесть кем — сознательным участником авантюры, наконец, просто подлецом, бросился за ней. Несясь по лестнице, он кричал ей вслед:
— Куда вы, зачем?! Да остановитесь же. Бога ради! Если я вам все сейчас расскажу, то поставлю иод угрозу чужую жизнь — я не преувеличиваю, поверьте!